Девочки в огне полностью

– Я хочу знать, что ты собираешься делать, Никки. Собираешься ей рассказать?

Она снова рассмеялась:

– Кому рассказать? Что рассказать? – Тут она всплеснула руками: – А, поняла! Вся эта фигня насчет защиты Ханны, насчет того, чтобы я держалась от нее подальше, – дело не в ней, дело в тебе.

– Нет.

– Ты боишься не того, что я ей сделаю. Ты боишься того, что я ей расскажу.

– Это одно и то же.

– Нет, Лэйси. Одно дело она. Другое ты. Любой дурак поймет разницу.

– Не надо ее мучить, лишь бы напакостить мне.

– Давай начистоту. Напакостить тебе я хочу не больше, чем трахнуть тебя.

– Тогда зачем мы здесь?

Она уехала, не ответив. Мы обе знали ответ.

Я усугубила ситуацию. Я пыталась тебя предупредить, но ты не послушала, и тут ты сама виновата, хотя главным образом виновата я. В том, что она сделала дальше. В том, чем это обернулось для тебя. Здесь кругом виновата я – и кругом не виновата, как и во всем остальном.

Однажды, когда мне было одиннадцать лет, я случайно выбросила зубную пластинку вместе с остатками обеда и заметила пропажу только через двадцать минут, когда настала пора вставлять пластинку обратно в рот и идти на урок. Я запаниковала, потому что прямо-таки видела, как она лежит в уголке подноса, завернутая в салфетку, чтобы не налипли крошки пиццы. Я метнулась к мусорному бачку, где поверх помоев лежали недоеденные спагетти Терренса Клэя и салат с тунцом, выброшенный Линдси Норт, за которой никто не мог угнаться по части анорексии, как и по части сисек и бойфрендов. Ты меня знаешь, Декс, я не плакса, но в тот день я ревела белугой. Мне было известно, сколько стоит пластинка: мать позаботилась, чтобы я была в курсе и не забывала, как мне повезло, как я должна на коленях благодарить за каждую заклепку в скобке, которую я носила два года, а потом еще пластинку следующие два года, – хватит выеживаться, говорила она, когда десны у меня продолжали кровоточить, ни один мужик не захочет девку с кривыми, как у английской шлюхи, зубами, а чем скорее я найду себе мужика, тем скорее слезу с ее шеи. Мне тогда было девять.

Бог знает, что было в том мусорном контейнере на парковке, куда сбрасывали содержимое всех бачков из столовой. Бог знает, почему взрослый человек позволил одиннадцатилетней девочке забраться в контейнер и копаться в банановых шкурках, комках спагетти и не поддающихся идентификации отбросах, воняющих блевотиной. Тогда я о таких вещах не задумывалась. Впрочем, мистер Соренсон, по сути, не принадлежал к числу настоящих взрослых вроде учителей, директора или даже работников столовой, которые имели право ставить нас в угол. Мистер Соренсон был обычным дворником (так мы все тогда считали, а настоящие взрослые не удосуживались нас поправить, потому что на самом деле они тоже так считали) и существовал единственно для того, чтобы убирать за нами. Ходячая швабра. Но если бы мистер Соренсон не увидел, как я в слезах и соплях выхожу из дверей столовой, наверное, я поплелась бы в класс, к медсестре или, самое худшее, домой. Вместо этого мистер Соренсон просто помог мне решить проблему.

– Она наверняка в контейнере, – сказал он. – Поройся – и найдешь.

Хочешь знать, на что была похожа моя жизнь до тебя? Передо мной стоял выбор: явиться домой без пластинки или нырнуть в мусорный контейнер, и я не колебалась ни минуты.

Он помог мне забраться внутрь. Края контейнера были практически вровень с моей головой, и у меня мелькнула мысль, что он собирается уйти и я останусь кричать и рыдать на куче мусора, пока кто-нибудь не придет выбрасывать новую порцию мусора или у меня не съедет крыша. Он не ушел. Он стоял и смотрел, как я роюсь в отбросах. Тут я не очень хорошо помню, ведь и ночные кошмары не запоминаются, а иначе бы мы все наверняка охренели, если бы даже днем помнили, каково это, когда тебя жрет медведь, когда горишь огнем или копаешься в куче протухшей еды. Зато я помню, что пластинку все-таки нашла. Забрала ее домой, протерла спиртом и (сейчас я стараюсь об этом не думать, поскольку мне сразу чудится, что микробы отложили яйца у меня под кожей) вставила ее обратно в рот.

В начальной школе раздевалки и душ не предусмотрены, никаких излишеств. Я вылезла из контейнера и отправилась прямиком в класс. Ведь оставшийся день от меня дико воняло, потому что так и бывает, когда копаешься в помоях.

– Вот разиня, – сказал мистер Соренсон, когда увидел, что я плачу. – Если она тебе так нужна, зачем ты ее вообще выбросила?

Вот ты и объясни мне, Декс. Почему люди так делают?

Я ждала тебя там, куда ты меня выбросила, – в Мусорном Ряду. Ты захотела, чтобы я вернулась, и я вернулась. Но когда вылезаешь из таких мест, пахнешь совсем не душистым мылом.

Ты пришла за мной как ни в чем не бывало, будто мы по-прежнему Лэйси и Декс, вместе навсегда. Мне даже показалось, что я и правда ведьма, потому что сама напророчила, наколдовала: «Вернись ко мне», – и вот она ты. Вернулась. Ты прикидывалась, что делаешь мне одолжение, что в кои-то веки даешь, а не берешь, но ты жаждала моих указаний, что делать дальше.