Она позвонила ему в минуту слабости. Мать Никки тревожила его исключительно в минуты слабости, и каждый раз считался последним, но потом она звонила вновь, располагалась на темно-синих простынях своего финансиста, разглядывала его фото с женой и детьми, все с миккимаусовскими ушками на голове, в диснеевском парке развлечений, а сам он забирался под одеяло и там, в темноте, делал с ней то, чего она никогда не понимала. Однажды он предложил убрать фото, и она солгала, что едва его замечает и что убирать его неприлично и несправедливо, тогда как истина заключалась в том, что снимок тоже входил в число непонятного, был неотъемлемой частью процесса, и лица членов его семьи, коровьи глаза благоверной и нелепые вихры близнецов были нужны ей не меньше его пальцев и губ, что именно эту фотографию она видела, когда закрывала глаза и его язык доводил ее до экстаза.
– Я положила все на прежнее место, – сказала она ему.
– У каждой девушки должны быть тайны, – заметила он и улыбнулся, как будто у них появился общий секрет.
На совместных сеансах психотерапии, которые Стивен поставил условием ее возвращения, она уверяла мужа, что эта интрижка ничего не значила для нее, что тот, другой, с ним никогда не сравнится, и не лукавила. Кевин проигрывал по всем статьям. Он был беднее, уродливее, ничтожнее. Мать Никки не призналась, что Кевин помогал ей терпеть Стивена, чем она и оправдывала их отношения, тянущиеся по сей день, хотя она поклялась: больше не буду, теперь уже точно. На сеансах психотерапии они узнали, как важно откровенное общение, но уяснили и необходимость тайн.
– Возможно, мне надо с ней поговорить, – сказала мать Никки.
– Возможно, – согласился Кевин. Он был на редкость покладист и говорил ей все, что, как ему представлялось, она хотела услышать. Порой матери Никки казалось, что она занимается сексом сама с собой.
– Но мать не должна знать всего о своей дочери, – продолжала она. – Лично я не хотела бы, чтобы она знала все обо мне.
– Разумеется, – поддакнул Кевин, и разговор прекратился.
Возвращаясь на машине домой, она испытывала печаль, но печаль приятную, ту, что поддержит ее во время приготовления ужина и малозначащих семейных разговоров, – тайная и в глубине души приятная боль, которая не даст забыться, поможет весь вечер сохранять фальшивую улыбку. Вот что ее убедило: Никки, как и все прочие, имеет право на собственные тайны. Ведь она сама учила дочь: главное – не то, кто мы и что делаем, а то, как мы выглядим со стороны. Разве Никки не исполняла свой долг, не играла роль, как того и хотелось ее матери?
На ужин была мясная запеканка, и все прошло тихо и чинно. Отец Никки не спрашивал жену, чем она занималась весь день. Мать Никки не спрашивала дочь, почему от нее, как обычно, пахнет мятой. Никки не спрашивала родителей, почему ее брат не приедет на День благодарения. Обсудили, стоит ли опять раздавать на Хеллоуин зубные щетки[66], рискуя получить в ответ тухлые
У нее все будет хорошо.
Последствия обязательно будут. Тут Лэйси не ошибалась. Наверное, чудаки так и останутся чудаками, неудачники – неудачниками, а печаль и слабость никуда не денутся, однако злодеи будут злодеями только до тех пор, пока их кто-нибудь не остановит.
И все получилось так легко.
Она позвонила, чтобы извиниться. Потом еще раз, когда я отказалась подойти к телефону, и еще, когда я не явилась в школу. К черту родителей, к черту обязательства, условности и жизнь; я лежала в постели, запершись в своей комнате, и ждала, когда почувствую себя лучше, или хоть что-нибудь почувствую, или умру.
Она оставила для меня на крыльце записку в конверте, в которой говорилось: «Прошу прощения за все, что сделала. Больше не буду. Теперь уже точно».
«Больше не буду». Эти слова вызвали какие-то чувства, заполнили пустоту. Вернули меня к жизни.
