Я рассмеялась; я позвонила ей. Позволила ей извиняться, свалив все на скорбь, на Крэйга, на Лэйси; якобы она хотела преподать мне урок насчет того, с кем мне имеет смысл говорить и о чем просить, – так она объяснила ту первую вечеринку, а что касается последней, то там вышла нелепая ошибка, дело прошлое, пусть ужасное, но забытое, ей очень стыдно, вот и хватит. Она старается стать другой, стать лучше, вот в чем суть. Тогда она была дурой, потом злилась, но теперь ей просто стыдно, неужели я не вижу.
Я ответила, что позволю ей извиниться передо мной, но только лично и в таком месте, где ей можно доверять, и в такую ночь, когда ее призраки будут завывать громче всего. Мы окажемся на равных: духи будут преследовать нас обеих. Я предложила ей встретиться в лесу, и когда она явилась, я уже дожидалась ее.
Сначала она смеялась, когда увидела сатанинские знаки на стенах вагона и пентаграмму, которую я нарисовала свиной кровью на полу. Она смеялась, даже когда я показала ей нож.
– Раздевайся, – приказала я.
– Зачем?
– Никаких вопросов.
– Хочешь увидеть меня голой? Отлично. Пофигу. Так и знала, что ты мелкая лесбиянка. Вы обе с Лэйси, с вашими жалкими, извращенными мелкими…
– Заткнись. Снимай рубашку, снимай штаны и выбрось их за дверь.
И, как ни странно, она послушалась. Я ощутила невероятный подъем: власть, эйфория, удовлетворение или просто непривычное чувство, когда я командую, и мир подчиняется. Чувство богоподобности: да здравствует покорность, да здравствует страх.
Я проследила, как она разделась до розовых кружевных трусиков. Затем заперла ее в темноте, задвинула засов и стала слушать ее вопли. Я стояла в ночи, безмолвная и спокойная, дышала и слушала, приникнув ухом к вагону, представляя, как она, одинокая и голая, мечется внутри по свиной крови и металлу; ее крик эхом отдавался от металлических стен, пока она не охрипла. Никки, беспомощная и испуганная, съежившаяся перед крадущимися из темноты существами, может даже, перед лицом Крэйга, парящим в воздухе, которая держалась, пока ей не осталось только сдаться, – пока она не сломалась.
Тогда я отошла от вагона и отправилась на поиски Лэйси, чтобы принести ей жертву.
Лэйси решила, что мы должны связать ее; так мы и поступили. Вернее, я, поскольку Лэйси сочла, что ей лучше держать нож.
Лэйси, Лэйси, Лэйси – она вернулась. Мне было трудно сосредоточиться, когда в голове беспрестанно крутилось ее имя. Я хотела только одного: вцепиться в нее, шептать извинения, снова и снова слышать ее обещание никогда меня не отпускать.
Но время пока не пришло. Прежде я должна себя проявить. Поэтому я связала бледные запястья Никки у нее за спиной, крепко стянув их шнурками своих «мартинсов». Другой парой шнурков и кипой леггинсов, которые Лэйси вытащила из своего багажника, мы примотали Никки за талию и лодыжки к старому стулу, найденному Лэйси на станции. Этого хватит, сказала Лэйси, пока у нас в запасе есть нож.
– У нее клаустрофобия, – сообщила Лэйси, когда мы тащили стул к вагону. – Ей даже шевельнуться страшно, можно было и не связывать. Поверь мне.
– Откуда ты знаешь?
– А ты не видишь, как она ополоумела?
– Я про клаустрофобию.
Лэйси загадочно улыбнулась:
– Я все знаю, помнишь?
Я помнила. Наконец-то. Меня накрыло приятное облегчение, ощущение свободного полета, как в упражнении «доверительное падение», которое мы выполняли на физкультуре в прошлом году, хотя тогда я свалилась на пол, потому что рядом еще не было Лэйси.
Никки проклинала нас последними словами. Она то орала, то хныкала. Когда я связывала ее, она яростно отбивалась, но я оказалась сильнее. Сюрприз для нас обеих.
– Мне надо пописать, – сказала она в конце концов, выбрасывая козырную карту.
Лэйси погладила ее по голове:
– Давай.
Никки плюнула ей в лицо, и Лэйси рассмеялась, когда та не попала. Я тоже рассмеялась, но тут в лицо мне ударил резкий запах, и луч карманного фонарика упал на темное пятно, расплывшееся на кружевных трусиках Никки. Я думала, она будет торжествовать, что Лэйси не удалось взять ее «на слабо», но Никки выглядела как обычная девчонка, которая обмочилась и пытается не заплакать.
Тут я подумала, что уже хватит.
Беспомощная раздетая девушка, привязанная к стулу в грязном вагоне с сатанинскими знаками на стене. И две нависшие над ней ведьмы с дикими глазами, одна из них – с мясницким ножом в руке. Я увидела сцену будто на экране: униженной королеве выпускного бала вскоре перережут глотку два монстра, порожденных ею самой, но зрителям не нужны ни герои, ни злодеи, а только кровь. Я видела голливудскую картинку, однако ощущала запах мочи, и близко не гламурный, и пленница из Никки Драммонд вдруг превратилась в обычную девчонку, жалкую и напуганную, и в качестве зрителя мне очень хотелось, чтобы ее спасли.
