Ни единого шанса. Теперь я понимаю – теперь-то мне легко понять. Но в ту ночь я любила Лэйси за эти слова больше всех на свете. Она была как дикий зверь, как ураган, и весь праведный гнев, спрессованный в этой хрупкой темноглазой девочке, она направила на мою защиту.
– Я сожалею, – тихо сказала Никки. – И если уж на то пошло, я не вру. Прости, Ханна.
– Ее зовут Декс.
– Угу.
– Скажи.
– Прости, – проговорила она, – Декс.
– Достаточно, Декс? – Она не спросила, стало ли мне легче. Хотя мне скорее стало легче, когда Никки призналась в содеянном. И когда я поняла, что в моих силах наказать ее.
Считалось, что я совсем не такая. Я была примерной девочкой, а примерные девочки не должны получать удовольствие от чужих страданий. Но я получала и не видела в этом ничего постыдного.
– Я хочу, чтобы все узнали, какой она человек, – сказала я. – Только представь, если они узнают.
– Да ну, по-моему, все и так знают, – возразила Лэйси.
Но никто не знал Никки, не знал так, как знала я, – никто, кроме Лэйси. Истина связывала нас воедино, пусть даже я слишком долго не хотела о ней вспоминать. Я говорила не об одураченных родителях Никки, легковерных учителях, прихожанках ее церкви, ровесниках за пределами ее круга, обожествлявших ее. Я говорила о ее ближайших подругах, которые думали, что понимают ее и могут ей доверять. Они не знали, что Никки их презирает; не знали, как она обходится с секретами, которые они так беспечно ей поверяли; не знали, со сколькими их бойфрендами она спит, сколько сердец ухитрилась разбить, скольких заставила страдать просто от скуки, просто потому, что могла.
Вот чего она страшилась больше всего. Что ее разоблачат. Сорвут с нее маску, обнажив внутреннюю Никки – или пустоту на ее месте. Среди всей той лжи, что она нагородила мне, была и доля истины.
– Представь, если она признается всем и каждому, как призналась мне. – Никки без всей своей лжи; Никки, раздетая догола, ничтожная и беспомощная, марионетка в наших руках. – Только представь.
Вначале ночь была моей, потом
– Ты расскажешь нам все, – заявила Лэйси, после того как мы сбегали к машине и вытащили из нее необходимое оборудование, бросив оправившуюся было Никки вопить и рыдать в темноте и одиночестве. – Все, что ты натворила, от начала и до конца. Возможно, мы обнародуем пленку или оставим себе в качестве гарантии. Ты никогда не узнаешь.
– Вообрази себя на исповеди, – посоветовала я. – Хорошая практика для будущего прослушивания.
– С чего мне вообще соглашаться? – Она выглядела почти впечатляюще, тощая голая девица, играющая в неповиновение. – Из-за вашего дурацкого ножа? И что вы со мной сделаете – убьете и закопаете в лесу?
– А с чего ты решила, будто мне это не по силам? – заметила Лэйси, но когда Никки в упор уставилась на нее, Лэйси первая отвела взгляд.
– Не собираюсь я ничего говорить, – заявила Никки. – Можете держать меня здесь сколько угодно, но вы меня не заставите. Не сможете.
– Ну не знаю. – Лэйси коснулась носком ведра с водой, потом легонько толкнула меня плечом. А я-то думала, что мы уже так не сумеем, не сумеем вернуть то единение, когда слова не нужны, когда достаточно языка тела. – Что там болтают про меня в школе, Декс? Будто я вроде как ведьма?
– Слышала про такое, – кивнула я.
– А вот лично я считаю ведьмой Никки.
– Вполне понятно.
– Я много всего знаю про нынешних ведьм, – продолжала Лэйси. – А ты в курсе, как раньше обращались с ведьмами? В суровые прежние времена?
– В курсе, – ответила я, и до сих пор помню, что чувствовала себя умной и беспечной, и ни капельки не боялась. Абсолютная безнаказанность; эта ночь никогда не кончится.
– Ну что, ведьма? – Лэйси подняла ведро; вонючая вода выплеснулась на пол. – Давай-ка поглядим, умеешь ли ты плавать.
В тот день я проснулась и ощутила запах зимы. Не было ни мороза, ни снега, ничего такого, чувствовался лишь холод, затаившийся в ожидании своего часа. Всю неделю стояла летняя погода; согласно загорелой идиотке из телепрогноза, на Средний Запад надвигалась зима, и искристая картонная снежинка медленно, через один кукурузный штат за другим, приближалась к нам.
Наступающая зима отсчитывала наши последние часы. Стали бы мы в шерстяных варежках и перчатках на липучках возиться с молниями, целоваться взасос замерзшими языками и наблюдать, как наши выделения превращаются в лед? Ради новизны ощущений – возможно; но если вы не доктор Живаго, обморожение офигенно мешает чувствам, и трахаться на улице, а тем более валяться в сугробе, одурев от травки и феромонов и пытаясь прикоснуться к высокому, чревато полнейшим фиаско. Мы без всяких обсуждений понимали очевидное: когда придут холода, наше общее безумие спрячет зубы, уползет под камень и заляжет в спячку на всю зиму.
