– Может, просто сошла с ума! – крикнула я в ответ и закружилась, выбрасывая в воздух руки и запрокидывая голову, наконец понимая, каково это – ощущать желание и тут же хвататься за него. Мне хотелось двигаться. Мне хотелось летать. Зачем думать про члены, языки и суровую несправедливость реальной жизни. Пусть моя реальность, моя и Лэйси, будет вот такой: дымный полумрак, лучи стробоскопов над головой, завывания никудышных рокеров, брызги пота. Толпа как единый организм, все мы вместе, сотня рук, ног, голов и одно на всех сердце, которое стучит, стучит… Общий ритм, дикий, бешеный ритм в нашей крови. Смех Лэйси в ушах, облако аромата ее шампуня, ее волосы, хлещущие меня по щеке, а потом – ничего, кроме исступленного восторга движения. Можно делать что угодно, абсолютно всё. Никакого контроля.
Разумеется, меня не поняли. Мать не уставала меня пилить по поводу нормальной одежды, которую я перестала носить, по поводу книг, которые я не читала, и домашних заданий, которые я забросила. Манера, в какой я теперь с ней общалась, – «оригинальная», по ее выражению, без всяких попыток объясниться или извиниться, – показывала, что я знаю, о чем и как говорю, и мама даже не понимала, насколько она угадала с определением, ведь она скорее всего подразумевала грубость, упрямство или категоричность, но «оригинальная» означает еще и «новая», какой я теперь и была. С каждым днем я все больше превращалась в Декс, в ту личность, которой меня сделала Лэйси; я все больше становилась собой.
– Ты теряешь себя, – однажды бросила мне мать, узнав, что я давным-давно перестала смотреть телеигры вместе с отцом, будто это не она годами стенала, что мы маемся дурью, будто скучная благовоспитанная Ханна Декстер, которую мама так отчаянно стремилась вернуть, не была всего лишь совокупным результатом родительского промывания мозгов и отсутствия других вариантов. Мистер Шеффер, который был моим любимым учителем, когда таковые у меня еще имелись, после урока отвел меня в сторонку, сунул в лицо провальную контрольную и заявил, что я могу и лучше. Порывистый и неловкий борец с предрассудками, лелеющий теорию о том, что падение СССР знаменует собой не конец истории, но период междуцарствия перед следующей войной, среди преподавателей старшей школы Батл-Крика Шеффер был ближе всех к образу бунтаря из «Общества мертвых поэтов»[27], и тет-а-тет после уроков, посвященный моему растраченному потенциалу, воплощал мои давние мечты, поблекшие ныне жалкие фантазии; в прежние времена даже фантазии у меня не выходили за рамки приличий, и мое подсознание предпочитало делать вид, что единственное, чего я хочу от Шеффера и его кокетливой щетины, это отеческое поглаживание по голове. Лэйси считала, что он несет пургу, этот молодой бездарь, почитывающий Маркса и Саида[28] и воображающий себя крутым по сравнению с остальными учителями, которые говорили «азиатский» вместо «восточный» и считали верхом прогрессивности шепотом признавать, что отцы-основатели –
– Лэйси ненавидит лес, – возразила я ей. – Она туда ни ногой. Ты бы знала, если бы хоть что-нибудь в ней понимала.
Последние слова, по-видимому, попали в цель, хотя я даже не пыталась сразить Никки; ее лицо превратилось в открытую рану. Мне было приятно.
