Раз уж «так поступил бы Курт», мы распахнули окно и спрыгнули в кусты. Поскольку машина слишком шумела бы, первое время мы толкали ее руками, поставив на нейтралку и больно стукаясь плечами о стволы. Когда стало можно, Лэйси дала полный газ, а я тряслась на пассажирском сиденье, сжимая в потных ладонях скользкие баллончики с краской.
Курта, говорила Лэйси, однажды арестовали за граффити с «гомосексуальной» надписью на парапете набережной, надписью большой и яркой, чтобы было видно всем работягам, по крайней мере, достаточно грамотным, чтобы разобрать написанное. Он вырос в старом лесозаготовительном поселке, говорила Лэйси, где жили сплошь идиоты, их недоразвитые мозги заполняла та фигня, которую Курт и крушил своей гитарой. А до гитары были баллончики с краской, были слова.
– У нас есть слова, – говорила Лэйси. – Этого достаточно.
– Если нас заметут, – говорила я, – клянусь, я тебя прикончу.
Кирпично-каменный, приземистый и унылый Центр подростковой беременности стоял в глубине «зоны экстренной помощи», за клиникой для приема без предварительной записи и реабилитационным центром «Восход», за домом ветеранов, где можно было разве что разжиться бесплатными пончиками на собраниях «Анонимных алкоголиков», и даже за заколоченным стриптиз-клубом, который целых три месяца жил на премиальные отцов города, прежде чем матери города добились его уничтожения. Если вам случалось дать волю грязному животному началу и сорвать дьявольский джекпот, позволив сперматозоиду и яйцеклетке сотворить чудо, значит, именно вы, давясь паникой и отчаянно листая «Желтые страницы», находили спасение на шоссе, в сером корпусе без окон сразу за сетевым кафе «По-дружески». Сюда приезжали из Батл-Крика, Маршалл-Вэлли или даже из самой Салины. Здесь гадали, будет ли больно и придет ли раскаяние; здесь тряслись от страха.
И несомненно удивлялись, когда доброхоты из Центра подростковой беременности совали брошюрку с Иисусом на обложке и просвещали посетителей. Работники Центра рассуждали о чудесах, показывали изображения зародыша, который, по их словам, уже считается ребенком, а убийство, говорили они, это грех. А если не поостеречься, они выуживали у бедняжки имя и номер телефона, и по возвращении домой ее уже поджидали родители.
Тут живет зло, говорила Лэйси, и поначалу собиралась сжечь здание дотла.
Батл-Крик не относился к числу городов, где поощрялось сексуальное просвещение. Но понятие было на слуху, оно попало в плакаты на детских площадках и проповеди в воскресных школах, и к старшим классам мы все уже знали, что надо делать, и знали, что сгорим в аду за свои деяния. Сразу после Пасхи наша биологичка принесла в класс два яблока, потом уронила одно на пол. Подняла и снова уронила. И опять.
– Какое вы захотите съесть? – спросила она наконец. – Вот это, красивое, чистое, целое? Или помятое, грязное, порченное?
В тот день Лэйси стащила порченное яблоко и съела его на обед, а когда пару недель спустя Дженни Холлстром отдалась Бретту Конеру в церковном чулане, мы говорили, что она уронила свое яблоко.
– Пожалуй, теперь ясно, какие яблоки Бретту по вкусу, – заметила Лэйси.
Дженни и рассказала нам, что творится за фасадом Центра подростковой беременности. Тогда ее еще не увезли из города; говорили, ребенок должен появиться на свет в октябре.
Слухами земля полнится, а в Батл-Крике особенно; может, потому-то наши родители и тратили уйму времени, пытаясь выяснить, кто, что и кому засовывает на заднем сиденье машины. Ведь если нам предстоит гореть в аду, им непременно доложат об этом в церкви.
А ныне мы на цыпочках крались к оплоту зла, где окопались местные иисусики, и надеялись, что бедность не позволила им разориться на охрану или видеонаблюдение. На мне была флисовая кофта; Лэйси нарядилась в стиле воровки-домушницы: вся в черном, с кроваво-красным пятном губной помады того же цвета, что и краска у нас в баллончиках. Она в очередной раз встряхнула баллончик и показала мне, как его держать и куда нажимать. Я пропустила ее вперед и стала смотреть, как у нее получается; она уверенной рукой выводила ровные буквы. Я ждала, что вот-вот загудит тревожная сирена или появятся люди в форме и утащат нас в ночь, но слышала только свист струи краски и злой смешок Лэйси, когда в свете газовых ламп блеснула первая из наших надписей: «Клиника ненастоящих абортов. Остерегайтесь».
Мы вместе сочинили тексты еще загодя, пока мать Лэйси накачивалась внизу спиртным, а отчим катал шары в боулинге во имя Иисуса.
«Оставьте наши киски в покое».
«Бог умер». На этой надписи настояла Лэйси, хотя вряд ли она всерьез верила в ее истинность.
– Мой папа верил в Бога, но мама верит только в дьявола, – вот и все, что она когда-либо говорила по поводу Господа.
«Бог умер», – написала я, выбрав самый короткий текст. Буквы скакали, «б» больше походила на «о», но я написала.
Нажала на распылитель, и коричневый камень превратился в красный. Магия.
