– «Вперед, „Барсуки"!»? – Кстати об осквернении. Я расхохоталась и изобразила чирлидершу. – Господи, какая пошлятина! Ты бы хотела унести в могилу звание «барсука» Батл-Крика?
Лэйси не ответила. В ее позе мне почудилось осуждение. Кто она такая, чтобы вдруг взять и присвоить себе право осуждать? Это ведь она притащила лопаты на кладбище – так почему же выходит, что я облажалась сильнее?
– Мы решили пошутить, – проговорила Лэйси наконец. – Но вдруг это не шутка? Представь, что плебеи правы и в лесу действительно были и дьявольские обряды, и лица, раскрашенные кровью. Кислотные оргии. Если все это произошло с ним на самом деле.
– А если страной тайно правят инопланетяне? И наш мэр – вампир? А вдруг я одержима Сатаной и собираюсь высосать у тебя мозги? Ты сама постоянно твердишь, что все возможно…
– …В лесу. Ага. Точно.
И тут наконец я заметила, что она плачет.
Я встала почти вплотную к ней. Лэйси была не из плаксивых.
– Что – «точно»? – Я положила руку ей на плечо. И снова убрала. – Что?
– Ты меня любишь, правда? – Голос ее звучал ровно и безжизненно.
– Разумеется.
– И ты хороший человек.
– Ну, с тех пор, как мы познакомились, уже нет.
Шутка не прокатила. Она впилась ногтями мне в руку:
– Больше никогда так не говори!
– Да хорошо, хорошо! Лэйси, все в порядке. – Я запаниковала. Мы на кладбище, а она вдруг слетает с катушек; ей что-то нужно, а я не знаю, как ей это дать, потому что Лэйси никогда ни в чем не нуждалась. – Разумеется, я тебя люблю. И разумеется, я хороший человек. Можешь ты просто мне сказать, что происходит, и мы наконец уберемся отсюда нахрен?
Я тоже заплакала. Совершенно рефлекторно, как зевают, видя чужой зевок, или чувствуют тошноту при запахе блевотины. Странно, что тело приспособлено для сопереживания, в то время как мозгу это дается с таким трудом. Твоя боль принадлежит тебе; моя боль – мне. Я всегда боялась внушения.
– Если я прикажу тебе что-то сделать и ты это сделаешь, кто будет виноват? – спросила она.
– Зависит от того, что именно ты прикажешь, разве нет?
– Не зависит. Обстоятельства не имеют значения. Если идея моя – то и вина моя. Твоя идея – твоя вина.
– Но ведь выполнить твой приказ – это моя идея, – возразила я, недоумевая, для чего мы затеяли философскую дискуссию над могилой Крэйга Эллисона, хотя смутно догадывалась, что какая-то причина все же есть. – Я сама решаю. Я не твоя игрушка.
– Нет? Нет. Пожалуй, нет.
Я отвесила ей легкий подзатыльник:
– Что тут происходит, Лэйси? Я знаю, ужасно, что человек погиб, даже если речь о Крэйге, но ты ведь его почти не знала.
И тут же я задумалась: правда не знала? Может, здесь и кроется причина нездоровой подсознательной, яростной и беспочвенной ненависти к Никки, непрошеных слез по неандертальцу, невысказанных, непроизносимых слов, будто застрявших у нее в горле. И как только эта мысль пришла мне в голову, она сразу показалась очевидной. Неизбежной.
– Он изменял ей с тобой? Можешь мне рассказать. Я пойму, клянусь. – Я не понимала: только не с ним (его мясистые ручищи неуклюже возятся со шнурками ее ботинок); но ведь считается, что любовь зла. – В любом случае ты тут вообще ни при чем. Даже если он чувствовал себя виноватым, или ты его бросила и он спятил от горя, или что угодно, ты все равно не… – Я задумалась, каково это, совершить нечто непоправимое, и – поскольку дело было еще до нашего знакомства, – решила, что трудно, но терпимо. Уж кто-кто, а Лэйси сумеет пережить. – Даже если ты говорила ему, что хочешь умереть или вроде того, все равно ты не виновата, что он взял и сделал это. Ведь не ты приставляла ружье к его голове. Не ты нажимала спусковой крючок. Это не твоя вина.
Она взглянула на меня, пряча лицо в тени, и улыбнулась:
– Ты решила, Крэйг изменял Никки? Со мной? – Она искренне расхохоталась, и я не знала, чему радуюсь больше, смене ее настроения или собственной глупой ошибке, а Лэйси поцеловала меня в щеку: – Вот умеешь ты меня развеселить.
«Но в чем тогда дело?» – хотела спросить я, но не решилась, ведь сейчас она опять была счастлива, ведь она схватила меня за руки и закружила по кладбищу, будто вместо могил под ногами был цветущий луг, а на небе вместо луны светило яркое летнее солнце.
– Как тебе только в голову пришло, что я мола в него влюбиться.
Ее смех напоминал бормотанье ведьмы, наш танец – ритуал, для которого не нужны ни свечи, ни символы, а только горячая кровь, подступившая к щекам и пылающая в венах, да заклинание богов любви, какой-то силы, которая соединяла наши ладони и нашептывала ночному ветру: «Вы одно целое».
А потом мы зашли слишком далеко.
– Так поступил бы Курт, – прошептала Лэйси.
Спорить не было смысла. Последнее слово всегда оставалось за Куртом. Лэйси учила меня на примере Курта. Мы цитировали названия песен, как катехизис; она декламировала фразы из его интервью; мы гладили его лицо на удачу. Во всяком случае, Лэйси. Я не любила его с той же силой, и мне не нравилось, что она его любит. Водянистые глаза, неряшливые волосы и героиновый глянец – вот и все, что я видела. Но Лэйси смотрела на плакат, как на икону.
