Девочки в огне полностью

Ублюдок притворялся душкой ровно до того момента, как ему удалось залезть под юбку моей матери. А с другой стороны – твой Джеймс. Твой Джимми Декстер. Твой «старый добрый папуля».

Заметная разница, не правда ли?

Порой я умалчивала кое о чем, чтобы защитить тебя, Декс. Но вот тебе правда: я в жизни не хотела, чтобы так вышло.

Знаю. Глупейшее на свете оправдание. Кто же хочет, чтобы что-нибудь вышло? Пни футбольный мяч, а потом спроси, хочет ли он улететь. Так и с нами. На нас обрушилась сила инерции. Мы угодили в пинбольный автомат жизни.

Ну как, поверила?

Ладно, попробуем так: моя мать и Ублюдок правы, я батл-крикская блудница. Я одержима дьяволом. На моей совести куча грехов, но тут я не виновата.

Вот еще одно клише для тебя: ничего не было. Прими в расчет.

Первый раз. Ранняя весна, утро одного из тех идеальных деньков, когда чудится, будто зимы никогда и не было, а лето может оказаться вполне сносным. Дверь открылась, как только я отпустила кнопку звонка. Будто он меня уже ждал.

– А Декс выйдет поиграть?

– Декс сейчас нет.

Первое, что мне понравилось в твоем отце: он называл тебя Декс. В отличие от твоей матери, которая всегда твердит «Ханна то», «Ханна се» этим своим ледяным тоном, будто на самом деле хочет сказать: она моя, и ты ее не получишь.

– Они с матерью весь день будут таскаться по магазинам. Сейчас вроде как пик распродаж.

– Жуткое дело, – заметила я.

– Я умолял их взять меня с собой.

– Ну еще бы.

Он усмехнулся. Будто мы старые друзья.

– Такая у меня жизнь: вечно остаюсь за бортом.

– Мир жесток.

– Без ножа режешь.

На нем был растянутый пестрый свитер и старомодные джинсы, волосы взъерошены, словно он только встал, хотя был уже полдень. Щетина на подбородке, в уголке глаза засохшая слизь. На мне были джинсовые шорты с бахромой поверх черных леггинсов, которые, по твоим словам, придавали попе упругость, и майка с глубоким вырезом, едва прикрывавшая соски. Он мог бы многое увидеть, если бы потрудился приглядеться. Но он ведь не из таких отцов.

– Ну, я пойду, пожалуй, – сказала я.

– Я ей передам, что ты заходила, – или лучше поберечь ее чувства, и пусть она не узнает, что могла бы провести воскресенье куда интереснее?

– Дело в том… – проговорила я и, возможно, сделала глубокий вдох и задержала дыхание, потому что вроде как хотела, чтобы он заметил мои прелести.

Дело было в том, что я не могла вернуться домой.

Дело было в том, что Ублюдок нашел у меня презервативы.

Я крадучись проскальзывала домой после полуночи, всю неделю держалась тише воды, даже сходила в церковь замолить грехи. Надеялась, что поможет.

Вот зачем я приходила в тот день, Декс. Не обидеть тебя, а разыскать тебя. Мы могли бы поехать к озеру, я погрузилась бы в ледяную воду, пока холод не вытравит воспоминания. Не моя вина, что тебя не оказалось дома.

– Дело в том?.. – переспросил он, когда я замялась.

– Дело в том… – Я не заплакала, ничего такого. Просто прислонилась к дверному косяку, сунула одну руку в задний карман шортов, прихватив ладонью ягодицу, и уставилась на его старомодные кеды. Уродливые синие кеды с развязанными шнурками. Именно они и тронули меня больше всего. Шнурки. Словно некому уберечь его от падения. – У вас шнурки развязались.

Он пожал плечами:

– Мне так больше нравится. – Потом он отступил назад, давая мне дорогу. – Хочешь зайти? Выпить?

Мы выпили горячего шоколада. В тот раз еще без виски.

От кружек поднимался горячий пар. Мы смотрели друг на друга. Он улыбался. Папиной улыбкой.

– Ну, и как тебе наш городишко, Лэйси?

– Отстой, – сказала я.

– Ха. – Это был не смех, скорее, обозначение, что тут нужно смеяться.

– Хотя Декс мне нравится, – добавила я.

– Значит, ты не только красивая, но и умная. Одобряю.

Если бы на его месте был другой, просто мужик, а не папа, или даже один из тех многочисленных пап, которые пялятся тебе в вырез блузки или «помогают» застегнуть ремень безопасности, подвозя тебя домой, я восприняла бы его слова как намек, включила бы свою дьявольскую улыбку, допила шоколад и медленно слизнула шоколадные «усы» языком.

– Спасибо, мистер Декстер, – ответила я.

– Однако я имею на тебя зуб. – Он прижал руку к сердцу. – Ты хоть представляешь, как мне больно, когда моя дочь наконец открывает для себя музыку – и вместо нее я слышу только грохот?

– Аккуратнее, старина, вы начинаете брюзжать сообразно своему возрасту.

Он встал, стул под ним скрипнул, и я подумала: ну вот. Перегнула палку. Особенно когда он вышел из комнаты и оставил меня в одиночестве гадать, не пора ли мне выметаться. Ну хоть не боится, что я прихвачу с собой фамильное серебро.

Потом он вернулся с грампластинкой в руке.

– Не доверяю я пленке, – пояснил он. – Нет чистоты звучания. – Он протянул пластинку мне. – И не смей больше обзывать меня стариком. У меня просто обостренное чувство прекрасного.

– Dead Kennedys?

– Знаешь их?

Я пожала плечами. Этому я научилась у Шая. Никогда не признавайся в своем невежестве.

– Возьми домой. И послушай – по меньшей мере дважды. И только попробуй сказать, что у меня стариковский вкус.

– Можно?