Поэтому, когда я разделась догола в ванной и увидела слова, начирканные маркером по всему телу, поперек живота, на груди, на ягодицах, ярлыки, которые не смывались, сколько я ни терла, и которые, если судить по незнакомому почерку, писал не один человек, а несколько, – «потаскуха», «шлюха», «уродина», а прямо под пупком стрелка, указывающая вниз, и слова «мы были тута», – у меня осталась только одна мысль: «Лэйси».
Лэйси меня спасет.
Лэйси за меня отомстит.
Лэйси обнимет меня и шепнет волшебные слова, после которых все будет хорошо.
Я влезла под душ, прислонилась к стене и стала смотреть на слова, блестевшие в струях воды, слова, которые чужие руки писали на обнаженной коже, пока я была в отключке. Чужие руки заново одели меня, натянули трусы на бедра, водворили на место бюстгальтер без бретелек, зашнуровали корсет. Но до того чужие руки сделали много другого. Чужие губы, чужие пальцы, чужие члены – я пыталась вспомнить их, стоя под горячей водой, вспомнить, что я делала, что позволяла им делать, в кого я превратилась прошлой ночью, но ничего не получалось: в голове были лишь туман и боль. Вода обжигала, и кожа горела, но все же я верила, что смогу перенести пытку, потому что вскоре увижусь с Лэйси и больше не буду одна.
Ублюдок все спалил. В проклятом пламени. Как нацист.
– Хайль, гребаный Гитлер, – сказала я ему, после чего он надолго завис, прежде чем съездить меня по физиономии – нехилый такой удар, от которого закружилась голова и зазвенело в ушах, но мы оба знали, что никаких следов не останется. Потом герр Ублюдок возвращается к своему костру, я плююсь, ору и задыхаюсь от запаха Курта, исчезающего в огне. Пластиковые коробки корежатся от жара, пламя пожирает глаза Курта, Ницше и Сартр превращаются в дым – такое вот барбекю на заднем дворе. Очень даже круто, очень по-сиэтловски, по-куртовски, по-панковски, если бы только брызги бензина, выплеснутого Ублюдком, не разрушили всю мою жизнь. А мать! Она скрывалась на кухне: наверное, искала маршмеллоу и крекеры, чтобы Ублюдок мог приготовить на пепелище моего мира смор[34].
Вот почему я не заехала за тобой перед вечеринкой, Декс. Какое непростительное преступление! Ублюдок нашел «Сатанинскую библию» и взбеленился. Выглядело это совсем не так, как ты себе представляешь, потому что в твоем благопристойном воображении родители ругаются, злятся, объявляют недельный домашний арест, а потом все дружно едят спагетти на ужин и идут спать.
Я нарисую тебе иную картину, Декс. Жизнь по Лэйси. Вот я: лохмы, короткие шортики, выпирающие соски, а он даже не посмотрел в мою сторону, так загипнотизировал его этот великолепный костер. Я тоже не могла отвести взгляд: ведь там сгорали все песни, все книги, все плакаты, которые составляли мою жизнь, всё, что уносило меня из этой проклятой дыры. У тебя было такое же чувство, Декс, когда твоя мамаша нашла дурацкие баллончики с краской, наорала на тебя, бедную крошку, и лишила права пользоваться телефоном? Похолодела ли ты изнутри? Будто стоишь ночью на застывшем пруду и понимаешь, что при малейшем движении лед треснет и ты уйдешь под воду? Испытала ли ты отвращение к себе, когда тело предало тебя и покрылось мерзкими мурашками, а изо рта вместо слов вырывались хрипы и стоны? Думала ли ты: «Я выше этого»? Думала ли ты: «Теперь я опустошена, у меня ничего не осталось»?
Нет, ты так не думала. Кое-что у тебя осталось. У тебя осталась я.
«Языки пламени взмыли в ночи, чтобы осветить жертвоприношение»[35], – кажется, так пелось в той песне? Знаю-знаю, я говорила тебе, что песня отстойная и тебе не разрешается ее любить, но я же всегда подпевала, помнишь? «Я видел, как Сатана хохочет в восторге». Вроде как метафора. Но только не у нас на заднем дворе, где я видела именно это: обрюзгшее лицо в красных отсветах пламени, крошечные костерки, пляшущие в зрачках, руки, воняющие бензином, – дьявол в кожаных мокасинах и костюме в полоску. День, когда умерла музыка. Мне вспомнились те голосящие индийские вдовы, которые сами всходят на погребальный костер, потому что нахрена тебе жизнь, если то, ради чего ты жила, превратилось в столб дыма? Представь себе обуглившуюся и лопнувшую кожу, обнажившиеся мускулы и перламутровые кости, плоть, сплавившуюся с пластиком, – всех нас, целиком обратившихся в прах.
– Ты одержима дьяволом. – Ублюдок швырнул меня в угол моей спальни и у меня на глазах перерыл ее сверху донизу. – Мы собираемся выжечь все это из дома, а затем выжжем и из тебя.
Разве не клево, что у каждой из нас есть свой Джеймс? Мой приемный папа и твой настоящий. Если не считать того, что «приемным папой» обычно называют мужика, который дарит идиотские побрякушки и дрянные компакт-диски, пытаясь подкупом заслужить твою благосклонность, берет тебя на дурацкие ужины со «шведским столом» и лобстером, чтобы показать свою щедрость, который без умолку тараторит: «Как прошел твой день?», да «Кто твои любимые учителя?», да «Только дай мне шанс доказать, что я сумею тебя полюбить».
