Знаю я меломанов с их коллекциями пластинок, Декс. Кого попало они к своим драгоценным записям и близко не подпустят.
– Можно, – подтвердил он. – А в следующий раз принесешь мне запись своего обожаемого Курта. Сделаем вид, что обмен равноценный.
Вот как все закрутилось, Декс. Мы говорили о музыке. Мы говорили о нем самом.
Тебе известно, что в шестнадцать лет он обкурился и самостоятельно научился играть на ударных? И хотел стать Ринго Старром? Не потому, что считал Ринго лучшим из битлов, а потому, что нельзя захотеть стать гением: Леннонами и Маккартни рождаются. Ринго Старрами, если верить твоему папе, становятся благодаря везению, обстоятельствам и репетициям в родительском гараже. По-моему, ужасно мило, очень по-папиному и в то же время по-дексовски, что он мечтал быть не первым, а четвертым среди лучших, достаточно крутым ровно настолько, чтобы затесаться в компанию к великим.
Я сидела до тех пор, пока в кружке остались только остывшая молочная пенка и разбухшие зефирные крошки. Потом я встала и пожала ему руку:
– Спасибо за горячий шоколад, мистер Декстер.
– Это я должен благодарить тебя за дружбу с нашей Декс. –
Я козырнула:
– Есть, сэр, мистер Декстер.
– Друзья зовут меня Джимми, – поправил он. Не Джим, а Джимми – наверное, расчет был на мальчишеский шарм, но на самом деле создавалось впечатление, что он нуждается в постоянном присмотре взрослых.
– То есть мы теперь друзья?
– Раз уж ты друг Декс… – проговорил он. – Дальше сама знаешь.
Мы просто болтали. Ничего такого.
Иногда я прогуливала школу без тебя. Твой папа часто оказывался дома. Куда чаще положенного, сказали бы вы с мамой.
С самого первого раза он не спрашивал, зачем я прихожу. Мы с ним не считали нужным притворяться, будто я ищу тебя.
– Горячего шоколаду? – предлагал он.
– Как насчет покурить? – Я кидала ему пачку «Уинстон лайт».
Мы курили на заднем дворе. Мне нравилось выпускать струи дыма в холодный воздух и наблюдать, как они окутывают меня вуалью. Курить – это как дышать, только лучше.
Я уже успела заметить табачные пятна у него на пальцах, привычку постукивать ложечкой по губам, крошечную дырочку на колене в том месте, где искорка прожгла джинсу. Тайные курильщики узнают друг друга по едва уловимым приметам неудовлетворенной потребности, невысказанного желания. Если хочешь знать мое мнение, по-моему, ему даже не нравится курить, полагаю, он курит исключительно назло запретам.
– Боже, – вздыхал он, выпуская дым. – Боже, какой кайф.
Первая затяжка – всегда самая лучшая.
Он научил меня пускать колечки. Я, в свою очередь, напомнила ему (хотя уже в другой день, гораздо позднее), как скручивать косяки.
Мы курили стоя, прислонившись к стене. Дерьмовая садовая мебель указывала на вотчину твоей матери: сплошь виниловые цветочки и подушки пастельных тонов.
– Можно спросить, Лэйси? – Ему нравилось поигрывать сигаретой, прожигая воздух ее мерцающим кончиком. А мне нравилось наблюдать. У него руки мужчины, у твоего отца. Достаточно большие, чтобы целиком обхватить мои пальцы, когда мы смыкали ладони, кривоватые, будто все еще держат гриф невидимой гитары. На каждой костяшке несколько темных волосков, которые ты, наверное, сочла бы противными – да тебе и было бы противно, но ведь папа должен быть волосат. Мне вечно приходилось сопротивляться искушению дотронуться до них, совсем легонько, только чтобы ощутить их щекотку. – Хотя о таком, возможно, нельзя спрашивать.
– По-моему, мы уже миновали эту стадию, мистер Декстер.
– Джимми.
– Джимми. – Мне нравилось заставлять его повторять свое имя.
– У Декс есть… То есть, она никогда не приводила домой мальчиков, но это же не значит… Я просто не пойму…
– То есть, Джимми, вы интересуетесь, есть ли у вашей дочери бойфренд? – уточнила я.
– Ну…
– Или не лесбуха ли она?
– Я не то хотел…
– Или вас попросту, вне зависимости от ориентации, беспокоит целостность ее целки?
– Это… кхм… вроде как тавтология, Лэйси. – Меня умилила его попытка изящно выйти из положения, не подавая виду, что его мороз продрал по коже от моих слов.
– Не спрашивайте меня про Декс.
– Справедливо.
Это случилось после ночи в «Звере», когда ты слегка поехала от текилы и набросилась на того «ирокеза», как одержимая, и бог знает, куда залез бы его язык, если бы я его не отлепила от тебя. Поутру ты даже ничего не помнила. Не помнила, что делала, что собиралась делать и как проклинала меня за то, что я утащила тебя оттуда; поэтому ты не можешь поблагодарить меня за то, что я решила вести себя по-взрослому, увезла тебя к нам домой и заботливо укрыла своим одеялом, а не подбросила на крыльцо твоим родителям пьяную, обслюнявленную, в полубессознательном состоянии. Я хранила твои секреты за тебя – и от тебя. И не собиралась разбалтывать их твоему папе.
– А не хотите узнать про мою личную жизнь? – осведомилась я. – Есть ли у меня дружок, была ли я влюблена, или всякая такая фигня в том же духе?
