– Учись хоть немного себя уважать, – заметил мужчина, когда я наконец назвала ему свой адрес и он подвез меня к нашему двору, остановившись по дороге, чтобы я выблевала остатки собственных потрохов. – Если ведешь себя как шлюха, люди так с тобой и обращаются.
Он проводил меня до двери, которая распахнулась сразу же после звонка, словно родители ждали у порога. Разумеется, с опозданием сообразила я, они ждали. Солнце уже встало. Меня не было дома всю ночь, и на сей раз я не предоставила даже намека на оправдания. Просто пропала. И похоже, до сих пор не нашлась.
Человек оказался охранником территории. Компания-застройщик не собиралась выдвигать обвинения.
– Но в следующий раз поблажек не ждите.
Мать держалась твердо:
– Следующего раза не будет.
– Вы точно не хотите посадить меня в тюрьму? – спросила я не-полицейского: я уже достаточно оклемалась, чтобы начать шутить, улыбаться, надеяться. – Может, мне только лучше станет.
Но тут снова стало хуже, и мне ничего не оставалось, кроме как блевануть.
Когда охранник откланялся, пришел черед долгих объятий. Я пыталась говорить – возможно, со стороны казалось, что я намерена объясниться, тогда как я лишь хотела сказать: «Пожалуйста, поосторожнее», «вы меня задушите», «может, выключить свет?», но мама сказала твердое «нет», положив конец моим попыткам, и крепко стиснула меня, после чего настала очередь отца, и я на целую вечность окунулась в их любовь, которой почти хватило, чтобы удержаться на ногах и забыть прошлое.
А потом:
– Иди вымойся. От тебя воняет, как от городской свалки, – сказала мать. Тон ледяной.
– Спать, – сказал отец. – Потом поговорим.
Я побрела наверх, не уверенная, что сумею дойти. Раньше у меня уже случалось похмелье, но на сей раз оно было совершенно другим, глубоким и всеобъемлющим. Я закрылась в ванной, включила воду и стала ждать, пока она потеплеет, чтобы вернуть себе ночь.
Мне хотелось стать чистой; мне хотелось спать. Я знала, впереди ждут жуткие родительские расспросы, нотации и нагоняй за то, что я пропала на всю ночь,
Я пока не знала, что на следующей неделе в местной газете опубликуют открытое письмо некой пожилой дамы, «официально выражающей обеспокоенность» по поводу дичающих девушек, бесконтрольных подростков и тлетворного действия современной морали, воплощенной в образе пьяной извращенки, которую обнаружили без сознания в полуголом виде рядом с бывшим поместьем Фостеров. И хотя имя «извращенки» в письме не упомянули, добросердечный охранник, доставивший меня домой, по секрету разболтал его своим родным и близким, пока полгорода не начало обзывать меня шлюхой, другие родители стали коситься на моих предков, их дети, пострадавшие от новых драконовских правил и запретов, проклинали меня за каждую отнятую привилегию, и даже учителя отныне смотрели на меня по-другому, будто видели меня голой, и когда я наконец попыталась воспользоваться предложением мистера Шеффера «полагаться на него в любое время», он не разрешил мне затворить дверь кабинета, чтобы никто не подумал лишнего. Я не знала, что стану знаменитостью, этакой батл-крикской Марией Магдалиной, но без личного спасителя, который очистил бы меня от грехов, не считая осуждения города «для моего же блага».
Я еще не знала, что пройду через все это в родном городе. И когда я позвоню Лэйси, чтобы рассказать ей о случившемся, извиниться, или выслушать ее извинения, или просто посидеть с телефоном в руках и наконец разжать стиснутые зубы и позволить пролиться слезам, даже если они никогда не остановятся, – ее не окажется дома. И ее мать заявит мне, что не имеет представления, где сейчас Лэйси. Что она собралась посреди ночи, в точности как говорила мне, в точности как планировала. И что теперь я остаюсь совсем одна, потому что я сказала Лэйси уйти, и она ушла.
Этого я не знала.
