Один штрафной балл означал один трудовой наряд на усмотрение куратора, а моя кураторша, мини-Муссолини по имени Хизер, не встречала туалетов, которые не требовали бы оттирания зубной щеткой. За этим занятием я и провела свое первое утро в «Горизонтах»: на коленях, склонившись над унитазом, давясь собственной рвотой, потому что не сомневалась, что Хизер и ее заставит меня убирать. Я терла; она наставляла меня в том, что я должна и чего не должна: должна любить Иисуса, должна выполнять правила, не должна решать за себя, не должна рассчитывать на личную жизнь и не должна лажать, не то пожалею.
За каждый день нелажания я буду получать льготы, а к льготам тут причисляли абсолютно всё. Разговоры с другими проживающими, свободный выход из барака, отправка писем, проведение свободного времени на улице, а не за чтением Библии, безнадзорное хождение в туалет.
– И я не хочу тратить лишнее время, дожидаясь, пока ты пописаешь, – предупредила Хизер, – поэтому давай быстрее.
Но никакие льготы не позволяли слушать любую другую музыку, кроме христианской. Льготы зарабатывались заучиванием наизусть пассажей из Библии, застиланием постели по-больничному, пресмыкательством перед куратором, публичным признанием собственных грехов и принятием Иисуса в свое сердце, написанием писем против абортов местным конгрессменам, доносами на окружающих, если те ненадолго забывались и начинали вести себя по-человечески, а не как зомби.
Мы жили в бараках, носивших названия библейских книг. Восемь девушек из «Экклезиаста» располагались на одинаковых койках. Утро отводилось для изучения Библии, день – для упражнений, песнопений и бесед, предполагающих принудительное веселье, вечером следовало остерегаться и знать свое место. Восемь девушек – но я не собиралась заучивать их имена и истории, потому что не планировала тут задерживаться. Было достаточно знать, что Крикунья, которой снятся кошмары, каждую ночь будит нас воплями в три часа утра; Коротышка компенсирует ничтожный рост слоновьим комплексом Наполеона; Содомитка была застигнута на месте преступления с капитаншей футбольной команды; Уродина страдала сексоголизмом, во всяком случае, так считала ее мать, любившая заглядывать в чужие дневники; Девственница осталась таковой только потому – во всяком случае, по ее собственному сумбурному объяснению, – что жутко пристрастилась к анальному сексу; Святая Анна сама напросилась в «Горизонты» в надежде получить опыт спасения грешников.
Я старалась.
Я посвятила жизнь Христу. Я зубрила наизусть пассажи из Библии, пела про то, что Господь внушает трепет, и освоила жесты, подтверждающие мое благоговение. Когда мы становились в круг для Непрерывной молитвы, я озвучивала свои слова: «Молю, чтобы Господь помог мне одолеть Дьявола и его искушения», потом стискивала руку Уродины и притворялась, будто слушаю, как она произносит ложь, закрепленную за ней. Я признавалась в похотливых мыслях и соглашалась с Хизер, что растрачиваю жизнь впустую. Я две недели копила льготы, не позволяя себе думать про Батл-Крик и про тебя, пока не ложилась в постель, потому что это была награда за целый день в аду, – мысли о тебе и Курт, который убаюкивал меня песней. Через две недели мне хватило поощрительных баллов на два письма. Одно Ублюдку, с обещанием быть послушной, если он позволит мне вернуться домой. Другое тебе.
«Дорогая Декс», – написала я и задумалась.
Дорогая Декс, я сдалась. Дорогая Декс, я позволила им переделать меня по их жалкому подобию. Дорогая Декс, все, что я говорила тебе о себе, было ложью. Дорогая Декс, все, что я делаю, я делаю для того, чтобы вернуться домой, к тебе, но я не заслуживаю тебя, если вернусь домой таким способом.
Нет. Я должна была быть
В следующий раз, когда я налажала, они испробовали кое-что новенькое.
В «Nevermind» есть скрытый трек. Его ни за что не найдешь, если не знать о его существовании. Последняя на альбоме песня «Something in the Way» заканчивается мягким всплеском тарелок и угасающим «эммм» Курта. А потом – ничего.
