Девочки в огне полностью

Ничего целых тринадцать минут и пятьдесят одну секунду. То, что идет дальше, сделано только для нас – тех, кто достаточно терпелив, чтобы переждать тишину. Сначала барабаны, тихие и настойчивые, как у каннибалов в джунглях. Потом львиный рык: голос Курта, чистый и сверкающий, будто нож, вспарывающий небо. Это ярость человека, который не собирается спокойно встретить чудесную ночь. Это мучительное умирание света. Те, кто не врубается, кто потребляет музыку, как потребляет кофе и все остальное, переслащивая, чтобы отбить горечь, говорят про песни Курта: «Просто грохот». Как будто вообще бывает «просто». Как будто так просто отсеять шелуху, простую ложь рифмованных слов, гармоничных аккордов и сладкоголосых стонов о потерянной любви. В «Nevermind» столько мелодичности. Надо очень постараться, чтобы найти там грохот.

До той последней, секретной песни. Тишина, те тринадцать минут агонии, – ее составная часть, и Курт переживает их вместе с нами, стреноженный и яростный, пока секунды тикают, напряжение нарастает и наконец, когда он, как и мы, больше не в силах его выносить, он разрывает путы и идет вразнос. Тринадцать минут и пятьдесят одна секунда. Вроде бы немного. Но время растяжимо.

Помнишь, мы читали про черные дыры, Декс? Что, когда наблюдаешь извне, с безопасного расстояния, как кто-то проваливается в черную дыру, то видишь, что он падает все медленнее и медленнее и наконец будто застывает на горизонте событий? И остается там навсегда, зависнув над тьмой, и будущее оказывается навеки недостижимым?

Это обман восприятия. Если ты – тот, кто падает, время течет с обычной скоростью. Ты проплываешь мимо горизонта событий; тебя засасывает в черноту. И никто извне об этом никогда не узнает. У них останется счастливая иллюзия целостности – а вот ты разобьешься.

Вот каково мне было находиться во мраке. Исчезли границы между тобой и темнотой, прошлым и будущим, чем-то и ничем. Ори сколько угодно, мрак все поглотит. Во мраке тишина – то же самое, что грохот.

В тюрьме карцер называют «ямой», во всяком случае, если верить фильмам про тюрьмы, а если не верить фильмам, тогда половина наших знаний о мире окажется полной фигней. Но в тюремных фильмах «яма» – это обычная камера. А в «Горизонтах» – настоящая яма в земле.

Во мраке ты говоришь себе: «Теперь я выдержу». Теперь ты будешь крепиться, помнить, что время не стоит на месте и что в темноте не прячутся никакие чудища. Когда со скрипом откроется люк и спустят еду, ты швырнешь ее им в физиономию вместе с пригоршнями собственного дерьма. Когда они спустят веревку и предложат тебе выйти на свет при условии, что ты извинишься и скажешь «благодарю, что указали мне путь к Господу», ты рассмеешься и велишь им заглянуть попозже, потому что у тебя тихий час. Теперь мрак будет твоим подарком, наградой за мучения повседневной жизни. Теперь наступит твое время.

Бред.

Мрак – это всегда мрак.

Во-первых, тоскливо. Во-вторых, одиноко. В-третьих, накатывает страх, а когда его волна уходит, то не остается вообще ничего. Тишина по капле наполняется всеми теми размышлениями, от которых ты старательно отмахивалась в обычной светлой жизни. О плохих поступках, которые ты совершала. О голубизне небес. О трупах, гниющих в гробах, и о червях, пирующих среди останков. О том, что происходит с телом, когда его покидают, и не настало ли время вернуться за ним. Еда намокает от слез. Она приобретает вкус кала и мочи, потому что их запахом пропитано все вокруг, а еще запахом твоего разлагающегося пота и стыда. Воздух горячий, затхлый и душный от твоего дыхания.

Когда темноту прорезает свет, а тишину вспарывает звук голоса, ты говоришь им то, что они хотят слышать.

Нет, не ты. Вру. Я не знаю, как повела бы себя ты, Декс. Я говорю о том, как вела себя я.

– Я принимаю Иисуса в свое сердце.

– Я отрекаюсь от Сатаны.

– Я согрешила и больше не буду грешить.

Я всегда сдаюсь – а раньше я такого о себе не знала, – но я хотя бы продержалась дольше большинства. Благодаря Курту. Он был там, со мной. Там, где он живет. Петь лучше, чем орать. Я пела с ним; я вспоминала тебя. Я жила ради тебя, там, во мраке, и выжила, зная, что наверху, при свете дня, ты тоже живешь для меня. Я заполняла тишину звуком своего голоса, пела песни Курта, и они уносили меня прочь. Не случайно люди, сажая человека под замок, обязательно лишают его музыки. Они, как и я, знают: музыка – это способ сбежать.

– Ты пойдешь, – заявила мне мать. – Мы обе пойдем.

И мы – хотя я уже вышла из того возраста, когда ходят на детские праздники, а она не особенно давила, принимая во внимание мое добровольное затворничество и рацион из одиночества и жалости к себе, – все-таки отправились туда. На вечеринку у бассейна для дочерей и матерей, на пытку светскими беседами и целлюлитом, изобрести которую могли только Драммонды.