– Они охотятся на уязвимых, растерянных, легко поддающихся искушению! – оглушительно визжала Барбара Фуллер, и у меня возникло подозрение, что она старается не ради горстки старух со слуховыми аппаратами. Я не стала оглядываться, чтобы не поймать на себе ее взгляд. – Они охотятся на падших.
Лето затянулось. Мать, как обычно, экономила на кондиционере, и в доме день и ночь раздавалась виноватая одышка вентиляторов. Они разгоняли горячий воздух; мы терпели. Отец прохлаждался у открытого холодильника, а мать подсела на мороженое без сахара, посасывая рожки с такими непристойными вздохами, что мне приходилось отворачиваться. Я в основном валялась в постели.
Антисатанистский буклетик Барбары Фуллер – сложенный втрое листок, выуженный из урны, – я прочитала не один раз. Написанный доктором философии Изабеллой Ф. Форд и опубликованный союзом «Родители против сатанинских учений» совместно с Обществом расследований преступлений сектантства, этот буклет утверждал, что подпольная сеть из пятидесяти с лишним тысяч сатанистов неуклонно придерживается практики гробокопательства и детских жертвоприношений. Похищение девственниц? Убийство домашних животных? Принуждение к самоубийству? Поздравляем, в вашем окружении, возможно, тоже есть дьяволопоклонники. Вне всякого сомнения, там впервые вполне всерьез цитировали Херальдо Риверу[42].
Лэйси мне не звонила.
Мне никто не звонил.
Пока однажды вечером (по-моему, шел дождь, или мне только так кажется, ибо зловещий ливень с раскатами грома, возвещающими о возвращении злодейки, лучше подходил обстоятельствам) мама не крикнула снизу, что мне звонит Никки Драммонд. Когда я, понятное дело, отказалась подойти к телефону, Никки позвонила еще раз. На следующий день опять, и через день тоже. А на четвертый явилась самолично.
Она пришла в выходной, когда мама была дома. Мама впустила ее из вежливости – с этим семейством не стоило ссориться.
Никки Драммонд изящно устроилась на синей плюшевой кушетке в нашей гостиной, усевшись прямо на пятно, которое, видимо, осталось от моих младенческих оплошностей с горшком, причем неоднократных. Она была одета сообразно батл-крикскому лету, то есть на грани между пристойностью и абсолютной наготой, каким-то образом умудряясь выглядеть в легком трикотажном топе и пропотевших джинсовых шортах сексапильной соседской девчонкой и одновременной светской гостьей, заглянувшей на огонек. «Дети любят, мамы одобряют»[43]. Я была одета примерно так же, но выглядела бомжихой.
Я села напротив Никки, и мама с неохотой, подозрением и надеждой оставила нас одних.
– Итак, – сказала Никки.
Лэйси учила меня, что проще всего вывести собеседника из себя, заставив его мариноваться в тишине. Неловкое молчание люди ненавидят даже сильнее правды, сказанной в лицо.
По-видимому, Никки об этом тоже рассказывали. Потому что я уставилась на нее, а она уставилась на меня. Я не выдержала первой.
– Что тебе тут надо?
– Ты на меня вроде как злишься?
– Да ну?
Невинный взгляд огромных глаз Никки заслуживал «Оскара». Пути к отступлению не было, только вперед.
– Во-первых, ты насплетничала про меня моей гребаной мамаше, – тихо проговорила я, не сомневаясь, что вышеупомянутая мамаша подслушивает нас из кухни. – Не знаю, с чего ты взъелась на нас с Лэйси, но…
– Это для твоей же пользы, – медовым голоском заявила Никки. – Она заставила тебя нарушить закон, Ханна. Что ж это за подруга такая?
– Декс.
– Что?
– Меня зовут Декс.
Она усмехнулась. Прежде мне никогда ни разу не приходилось драться – будучи единственным ребенком в семье, я избежала ссор и сражений с братьями и сестрами, – но тут я впервые в жизни почувствовала мучительное искушение. Она, должно быть, поняла это, поскольку проглотила смешок.
– Прости. Декс.
– Пожалуйста, уходи.
– Погоди, я пришла убедиться, что у тебя все в порядке, а ты даже не даешь мне шанса спросить.
– Лэйси уехала. – Я впервые произнесла это вслух. И еще больше возненавидела Никки, что она меня вынудила. – Так что можешь больше не беспокоиться обо мне. Больше никакого дурного влияния.
– Господи, Ханна, да плевать мне на Лэйси. Я говорю о тебе. Ты-то как? После… ну, ты понимаешь.
Разумеется, я понимала, но и не понимала тоже, поскольку ничего не помнила. Может, именно поэтому я позволила Никки Драммонд усесться на мою кушетку, елозить шлепанцами по моему коврику и притворяться, будто у нее есть сердце. Она здесь; она может мне все рассказать.
– Замечательно, – ответила я.
– Ага, так замечательно, что все лето корчишь из себя затворницу. Ты уже похожа на альбиноску.
Я встала:
– Спасибо за комплимент и за беспокойство, а теперь – скатертью дорога.
Никки вздохнула:
– Слушай, Ханна…
– Декс.
– Ага. Как скажешь. Это была вроде как моя вечеринка. Ясно? Поэтому я чувствую ответственность за то, как она кончилась. Ответственность за тебя.
– Ты имеешь в виду, за то, что вы бросили меня на заднем дворе, как мешок с мусором?
– Ты сама хотела, чтобы тебя вывели на улицу. Прямо-таки требовала. Помнишь?
Я пожала плечами.
Она подалась вперед:
