Все станет по-прежнему, как и должно быть, я снова буду его девочкой. Типичная папина дочка: бойкая, но не распутная; кокетничает с парнями, но не трахается; плюет на комендантский час, на правила, на все на свете, но только не на свою драгоценную девственность; пытается быть похожей и одновременно непохожей на Лэйси; бунтует, но не против него, а вместе с ним; посылает подальше мужиков и собственную мать, но возвращается домой как раз вовремя, чтобы уютно устроиться на кушетке и посмотреть «Угадай цену». Наконец я увидела то, чего не замечала раньше: я для него не Ханна и не Декс, я исключительно дочь Джимми Декстера, отражение его собственных чаяний. Возможно, думала я, он боялся, что я задавлю Лэйси, как его самого задавила моя мать. Возможно, решил за счет родной дочери спасти неродную, велев ей сматывать удочки, пока не поздно.
– Может, давай сходим в кино, если хочешь. В любое время. Как раньше. Только ты и я. – Будто можно в одностороннем порядке оборвать дискуссию, переместив нас в будущее – или в прошлое.
Он не собирался передавать мне, что она ему сказала. Или что он ей сказал. Как говорится, что хочешь, то и думай. Будто можно вот так запросто подгонять мысли под свои желания. Будто я специально отказываюсь верить, что папа меня любит, что родители любят друг друга, что Лэйси вернется, что я перестану каждый раз, выходя из дома, сгорать от стыда, что жизнь прекрасна и удивительна, что завтра будет новый день, а Никки Драммонд сгорит в аду. Чего уж мелочиться: эдак я поверю и в путешествия во времени, экстрасенсорное восприятие, инопланетян и Бога, поверю, что в мире полно волшебства, а будущее простирается далеко за пределы Батл-Крика, до самого горизонта. Лэйси говорила, что важно поверить не столько в себя, сколько в того человека, каким хочешь быть, что поверить труднее всего, а когда есть вера, остальное приложится. Я устала от трудностей. Я устала.
– Заработаешь рак легких, – сказала я папе и, переступив через него, пошла в дом.
В следующий раз я вышла из дома по необходимости. У Лэйси была теория, что способность наслаждаться любимыми вещами не безгранична. Будь то песни, фильмы, книги, еда – мы устроены так, что наше удовольствие строго дозировано, и когда доза превышена, польза оборачивается вредом. Фишка в том, что не существует никакого предупреждения о возможном передозе: дофамин просто вырубается, как электрические пробки, и вот еще одну книгу можно бросать в костер.
Но очень редко, говорила Лэйси, находится нечто такое, чем мозг способен наслаждаться бесконечно, и вот это, говорила Лэйси, мы и называем настоящей любовью.
В любовь я больше не верила, зато верила в передоз и разочарование и, не собираясь рисковать излюбленным чтением, села на велосипед, поехала в библиотеку и под завязку набила рюкзак новыми книгами. Мне будто снова было двенадцать, когда я, вырвавшись из детского отдела в полуподвальном этаже, гладила корешки на полках с взрослыми книгами, точно могла впитать их содержимое сквозь переплет. Я почти почувствовала себя нормальной, почти спаслась. К несчастью, в конце концов пришлось оттуда сбежать.
– Господь любит всех своих чад, – убеждала женщина со стопкой буклетов, примостившаяся у выхода. – Но Он не может защитить тех, кто добровольно ступил на опасный путь искушений.
Это была остроносая Барбара Фуллер, однажды замещавшая учителя на занятиях по подготовке к конфирмации и не однажды журившая мою мать на благотворительных базарах выпечки, устраиваемых родительским комитетом, утверждая безо всякого стеснения, что женщину, которая приносит покупную выпечку, можно назвать матерью не больше, чем пончики можно назвать пищей. Одежда болталась на ней, как на вешалке. Барбара Фуллер принадлежала к тому типу людей, которые пишут письма редактору о падении нравов и слишком яркой рождественской иллюминации; она с жадностью набрасывалась на промахи окружающих и намеревалась взобраться по нашим грехам на небеса. В тот день ей как будто было плевать, что она проповедует горстке скучающих пенсионерок и некому сконфуженному лысому мужчине, который, похоже, готов был откусить себе руку, если жена – единственная преданная слушательница Барбары Фуллер – не отпустит его восвояси.
– Сатанисты ежегодно приносят в жертву пятьдесят тысяч детей.
Лысый мужик ковырял в носу.
– Это национальное бедствие! Не обманывайте себя, в этом городе действует ячейка сатанистов. – Она повысила голос: – Возможно, ваша
Прозрачный намек.
Я быстро пошла прочь, опустив голову и пытаясь сосредоточиться на шлепках подошвы сандалий по тротуару, скрипе гравия под колесами «шевроле» какой-то старушки, пении цикад, токе крови, прихлынувшей к щекам, лязге велосипедного замка, с которым я возилась, пытаясь вставить ключ.
