Она говорила о себе, и, возможно, именно это постепенно внушило мне доверие к ней. Она выбалтывала не только секреты своих друзей, давая мне ключ к запутанной и неустойчивой иерархии лакеев и хронологии переворотов, отчего казалось, будто я смотрю мыльную оперу, пытаясь удержать в голове не только имена и родственные связи, но и многочисленные прелюбодеяния, предательства, похищения, поддельные анализы ДНК, воскрешения из мертвых и периодически случающиеся инцесты, которые оживляют любую скучную беседу. Она рассказала и про своих родителей: ее отец так и не простил матери измену и при любой возможности обращался с ней, как с нашкодившей собакой. Никки сообщила, что ее достали не только Батл-Крик, ее подруги, «дисфункциональные» родители и идеальный брат, благонравный студент-медик, со своей занудной подружкой-сокурсницей, – она сама себе надоела: ей было уже невмоготу каждый день просыпаться и с утра до вечера исполнять роль Никки Драммонд со всеми вытекающими.
– Ты вообще не врубаешься, Ханна, – заметила она посреди разглагольствований о девицах, которые считали себя привилегированными членами ее королевского двора, – если я говорю «неглубокая», то речь не об отмели. Речь о луже.
–
Она швырнула в меня журналом:
– Попала пальцем в небо. Разумеется, это я неглубокая. Но я это знаю, вот в чем разница. Так же, как знаю, что чтение Ницше не добавляет глубины.
Она произнесла фамилию правильно, почти манерно, с тем же псевдонемецким акцентом, какой был у Лэйси. И хотя мне давно следовало привыкнуть, я все равно удивилась.
– Кругом сплошное дерьмо, – заявила Никки. – Но больше всего меня бесят люди, которые считают, что хоть в чем-то есть смысл, будь то цвет лака для ногтей или гребаное мироустройство.
Она опять была подшофе. К тому времени я уже поняла, что Никки всегда немного навеселе. Она никогда не напивалась, но прилагала все усилия к тому, чтобы не быть и совершенно трезвой.
Я посмотрела достаточно мелодрам и знала, что это ни к чему хорошему не приводит.
Она рассуждала о власти над людьми, о том, как легко она ей дается и как ей раньше почти хватало этого. А иногда даже вспоминала Крэйга.
О нем мы говорили только на заброшенной железнодорожной станции, куда она меня приводила исключительно в особом настроении. Мне там не нравилось. Ей не сказали, призналась она, где нашли тело: на рельсах, в старом вокзальном здании или же полувыпавшим из товарного вагона, словно он в последнюю минуту пытался сбежать от себя самого. Мы могли сидеть на траве, на которой распласталось его тело и которая была пропитана его кровью. Я не верила в привидения – даже в детстве, когда верила во что угодно, – но верила в силу места; кто сказал, что ветры, гуляющие по заброшенному зданию, и крысы, шныряющие по провалившимся полам, не придают старой станции некую печаль, заразившую Крэйга, настроившую его на собственные страдания? Такие места способны нашептывать свою волю.
Никки сказала, что ей больно сюда приходить, но иногда боль бывает благотворной.
– Я скучаю по нему, – призналась она однажды, болтая ногами над рельсами и выковыривая грязь из-под ногтей. – Он даже не особо мне нравился, а все равно скучаю. Постоянно.
Я уже научилась не отвечать: «Мне жаль», потому что ее это только бесило.
– Это ему должно быть жаль, – говорила она. – Многим людям должно быть жаль. Но не тебе.
Однажды она лежала на краю оврага, положив голову мне на колени, и говорила, что, возможно, она сама виновата, и, возможно, она и вынудила его прийти сюда, вложив в его руку ружье. Волосы у нее оказались мягче, чем я представляла. Я убрала ее челку со лба и пригладила пряди назад. У нее уже начали отрастать корни – темно-каштановые, как у меня. Я удивлялась, когда волосы у нее успели стать такими темными и неужели у них действительно был золотистый солнечный оттенок, или я внушила себе ложные воспоминания?
– Не будь такой нарциссичной, – сказала я.
Ей понравилось.
– Тебя боишься, что больше не сможешь полюбить? – спросила я.
– Да, – ответила она, но затем добавила: – А впрочем, нет. Я ведь его не любила. Думала, что люблю, а потом поняла.
– Что произошло?
– Ты знала, что мать Мелиссы все детство врала ей, будто кэроб[50] – это настоящий шоколад? – ответила она. – Мамаша годами пичкала ее полезной для здоровья гадостью, уверяя, что это шоколад, а бедный ребенок не мог понять, почему весь мир сходит с ума по этому дерьму. Знаешь, что было потом?
Я помотала головой.
