Больше всего Никки любила серию, где участники притворялись кем-то другим: тщательно продуманный и мерзкий розыгрыш. Ей нравилось наблюдать, как маски выявляют истинную сущность, как ложь позволяет открыть правду: супермужик Эрик играл гея, Джули – шлюху, Андре переоделся в ковбоя, с еще более мучительной очевидностью продемонстрировав, насколько весь он состоит из костюма и позы. Думаю, именно эта серия вдохновила Никки на эксперимент, хотя она ничего не говорила, пока я не принялась восхищаться исповедями.
Участникам «Реального мира» велели закрыться в шкафу и наговорить на камеру то, что у них на душе: суровую правду о себе самих и людях, запертых в доме вместе с ними. И, как ни странно, они послушались, будто решив, что камера выключена или что запись никто не увидит.
– Вот почему в детстве мне всегда хотелось быть католичкой, – сказала я Никки. – Залезаешь в темную кабинку и говоришь все, что душе угодно. Выбалтываешь самые сокровенные тайны.
– Для этого есть психоаналитик, – возразила она. Когда у родителей Никки были «трудности», ее отправили к мозгоправу, но через несколько месяцев приступы ее гнева, а также обтекаемые отчеты психоаналитика о сложностях адаптации и проблемах с доверием привели их к мысли, что дешевле откупиться от дочери уроками вождения, чем дело и кончилось.
– Это не то же самое: психоаналитику рассказываешь о своих проблемах прямо в глаза, а потом он еще тебя и обсуждает. И говорит, как надо себя вести.
Никки фыркнула:
– Фильмов насмотрелась?
– А на исповеди ты совсем одна. Туда идешь не обсуждать, а просто выговориться.
– Давай тоже попробуем! – сказала она, и я увидела, как ее буквально пронзило электрическим разрядом: Никки загорелась идеей – и не собиралась успокаиваться, пока не воплотит ее в жизнь. Это качество роднило ее с Лэйси и заставляло меня страшно завидовать им обеим.
– Я не собираюсь делиться с тобой сокровенными тайнами, – заявила я. – И уж конечно, не стану записывать их на пленку.
– Нет, мы будем не собой, а ими, – объяснила она.
Мы будем притворяться кем-то другим, как они. Попрактикуемся перед ее прослушиванием; будет весело.
У отца Никки была видеокамера с треногой, и мы реализовали задуманное, разыграли сценку: Никки изображала Бекки с ее заостренными стоячими грудками, а потом Эрика с его итальянской развязностью. Я перевоплотилась в Андре: валялась на кожаной кушетке и глазела в потолок – «увы мне» и «за что, Господи, за что».
– Мир – это страдание, – говорила я наркоманским голосом Анд ре, а Никки управляла камерой и подбадривала меня, – но, типа… когда музыка… э… типа… изливается из меня, ребята, ну просто, знаете… это… будто… душа взлетает.
Никки рассмеялась:
– Я думала, ты изображаешь Андре, а не Лэйси.
И даже тогда, даже когда мне стало больно, она не ошиблась: было весело.
Никки никогда не приглашала меня к себе, когда тусовалась с остальными своими друзьями. Да мне и не хотелось. Мы об этом не говорили. Не было нужды упоминать вслух, что с началом занятий в школе все изменится, я не буду сидеть за ее столиком в кафетерии и делиться с Никки и Мелани опытом по использованию косметики. Да и зачем. Мне хватало того, что Никки выполнила свое обещание, облегчила мне жизнь, убедила своих прихлебателей, что слухи обо мне оказались ложью и что меня не надо трогать. За день до начала уроков она поклялась мне, что все будет нормально. Если я буду следовать ее инструкциям насчет волос, одежды, уверенной походки (будто мне все равно, что на меня смотрят, а на меня почти наверняка смотреть не будут), то я выживу. Я почти поверила ей, почти решилась вылезти из постели, выйти из дома, подняться по бетонным ступеням школы и вернуться в тюрьму, всего сто восемьдесят дней, а дальше полная свобода.
Я могла сколько угодно притворяться, что на меня не смотрят, реальность от этого не менялась. Энди Смит крикнул мне: «Покажи сиськи!», когда я проходила мимо него по пути в класс. Я услышала, как Никки послала его на хрен, но не замедлила шаг. Больше никто ничего мне не говорил, во всяком случае, я не слышала, поэтому решила, что Никки жестко велела им всем заткнуться, что они и сделали. Но она не могла запретить смотреть на меня и видеть то, что они видели. Я знала, что они видят, когда смотрят на меня: дурацкой формы соски, жидкие пряди волос, тайные изъяны кожи. Парни глазели на меня так, будто знали мое предназначение и только и ждали, когда я приступлю к делу.
