Они не смогли доказать, что это моих рук дело. А значит, групповуха по типу Содома и Гоморры, наказывают всех, и праведников, и грешников. Мы провели день на солнце, держа ведра с водой. Понятно, не пытка испанской инквизиции, но не пытайся повторить самостоятельно, потому что через час тебе покажется, что руки сейчас отсохнут. Кроме того, под вечерним солнцем мучит дикая жажда, в голове туман, перед глазами плывут черные точки, и все-таки, хотя руки вспотели и саднят, ты крепко сжимаешь пальцы, потому что знаешь: если выпустить ведра, запрут в карцер бог знает на сколько. Мы выдержали довольно долго, так что Хизер (которая наслаждалась пыткой во имя Господа) пережила la petite mort[54], а трое упали в обморок.
За ужином мне никто ничего не сказал, что уже настораживало. Обычно после подобных экзекуций виновницу шепотом обзывали, а то и могли «случайно» опрокинуть ей на колени стакан воды. Надо было сообразить, что дело нечисто, и быть настороже. Вместо этого я заснула сразу после отбоя и очнулась, когда мне уже зажали рот ладонью, чтобы заглушить крик. Будто я собиралась доставить им такую радость.
На головах у них были наволочки с прорезями для глаз. Хизер здорово взгрела бы их за порчу белья – тут-то я и поняла, что всё всерьез. Сложно не догадаться, когда вытаскивают из постели, волокут в лес, связывают руки и лодыжки и бросают в грязь под ноги десяти психопаткам в самодельных костюмах ку-клукс-клановцев.
– Господи, молим Тебя помочь нам изгнать это зло, – завыла одна из них, и я узнала голос Пеппи, упитанной чирлидерши из Харрисберга; ее застали делающей минет учителю физкультуры, и Господа она уважала не больше моего. – Дьявол,
– Мы окропляем тебя святой водой, – подхватила другая, подозрительно смахивающая на Уродину.
Она с ритуальной торжественностью подняла над моей головой пластиковую чашку и вылила мне на лицо теплую мочу.
– Аминь, – хором сказали остальные.
Эту часть они явно отрепетировали.
Остальное сочинялось по ходу дела.
Одна, голая, в лесу. Свернувшись калачиком в грязи и щепках, вздрагивая при каждом шорохе и скрипе деревьев. Восприятие сузилось до выживания в следующую секунду, до красных глаз, мерещившихся во тьме, до готовности к нападению сзади, до ожидания рассвета.
На запах мочи, дерьма и крови сбежались и слетелись все виды насекомых и животных, а когда руки связаны, от них не отмахнешься. Все, что остается, – это орать.
В конце концов на меня наткнулась группа кураторов, посланных на поиски, – у них ушел чуть не целый день, но ведь кто знает, насколько усердно они искали.
Когда меня нашли, лоб и губы у меня были измазаны калом, на груди моей собственной засохшей кровью написано «ЗЛО», на ладонях и ступнях вырезаны стигматы – теми же самыми ножницами, которыми мне состригли волосы. Я подписала бумагу, что не собираюсь подавать в суд, и в ответ «Горизонты» позвонили Ублюдку и сказали, что я перевернула новую страницу и засияла светом Господа. Меня отправили домой.
Ничего не было, вот как я решила. Я бы такого не допустила.
Все стерто ластиком.
Однако всегда остаются следы.
И если существует такая штука, как одержимость, если во мне действительно сидит дьявол, теперь ты знаешь, кто его туда подсадил.
– Ты залезаешь или как?
Машина была та же самая; Лэйси – другая. Волосы у нее были подстрижены очень коротко и неровно, будто она сама себя обкромсала. Глаза не подведены, ногти без лака – без макияжа Лэйси выглядела голой. Она всегда не страдала лишним весом, но теперь стала просто тощей, почти костлявой, глубоко запавшие глаза превратили лицо в череп. Ее любимое платье в сине-зеленую клетку в стиле «бэбидолл» болталось на ней мешком, курка из кожзама, которая некогда обтягивала ее на зависть аппетитные изгибы, теперь придавала ей вид ребенка, утонувшего в отцовском пальто. Даже голос звучал по-иному, может, потому что отличался от того, который я раньше мысленно игнорировала. Та Лэйси была холодна, как рептилия. Лэйси во плоти оказалась теплокровной, на ключицах блестели капельки пота, пальцы постукивали по приборной панели.
– Сейчас или никогда, Декс.
Я села в машину.
– Ты вернулась, – проговорила я.
– Вернулась.
Я обняла ее – мне показалось, что так надо. Она в неподходящий момент подалась навстречу мне, и мы стукнулись лбами.
– Извини, – сказала я.
– Никогда не извиняйся, помнишь?
Прежде между нами никогда не возникало неловкости. Я ждала, когда она начнет рассказывать мне, где была. А она, наверное, ждала, пока я спрошу об этом.
– Уже поздно, – сказала я. – Мне пора домой. Может, потусуемся завтра после школы или типа того?
Она передразнила:
– «Может, потусуемся завтра после школы? Или типа того»? – Усталый вздох. – Мне казалось, я тебя лучше выдрессировала.
– Я тебе не собачка. – Вышло грубее, чем я хотела, но передернуло только меня. Я поняла, что Лэйси прочитала у меня на лице желание взять свои слова обратно. Тут она все же улыбнулась.
– Давай уедем отсюда, – сказала она.
