В «Горизонтах» были помешаны на прощении. Чем серьезнее грех, тем лучше, вот их и раздували. Крикунья, которая иногда баловалась марихуаной, превратилась в наркоманку; опрометчивую привычку Уродины мастурбировать под серии «Солдата удачи» из коллекции отца перекрестили в похотливое надругательство и комплекс Электры, и даже тот случай, когда Святая Анна поцеловала какого-то зануду из своей церковной группы, а он взамен помог ей сделать домашку по химии, расценили как путь к проституции. Прегрешения Содомитки были самоочевидны, и каждый раз, как она признавалась, что представляет себе одну из нас голой в уличном душе, ее отправляли работать на щеподробилку и назначали дополнительный час молитв об избавлении от гомосексуализма. Представь, если бы они узнали, чем я занималась в лесу! Вот разгулялись бы.
Забавно было наблюдать, как они выпрыгивают из штанов, пытаясь простить нам наше вымышленное прошлое. То был завет Шона: мы все здесь равны или на пути к равенству. И все мы, окунувшись в озеро и принеся присягу на верность Господу, стране и Шону, очистились и обновились.
Скажи мне, Декс, с какого хера Господа не колышет, чем ты занимаешься и кому причиняешь страдания, лишь бы ты покаялся?
Прощение за ошибки прошлого и месть за прегрешения настоящего – вот чем занимались в «Горизонтах». Когда драишь туалет зубной щеткой за то, что показала кураторше средний палец, или сидишь в карцере за попытку добавить в пудинг слабительное для своих соседок – это не наказание, а
Стало легче, когда я изыскала пути исправиться самостоятельно. Слегка расковыряла шрам на запястье скрепкой – этого хватило, чтобы в голове прояснилось. Я напомнила себе, кто тут главный. Они хотели затуманить наше сознание. Сделать нас
Я чуть не спятила, пока не придумала игру. А может, игра была следствием сумасшествия. В любом случае, она сработала. Та фигня с культом дьявола, взбудоражившая Батл-Крик, – если бы они знали, чем занимаются их милые маленькие принцессы после заката, когда никто не видит, то беспокоились бы совсем о другом, но ведь они не желали знать, правда? Они предпочитали гладить нас по головке и пугать Сатаной и его дьявольской музыкой. Отличная работа! В «Горизонтах» дьявол был повсюду. Каждый раз, когда чертыхаешься, испытываешь вожделение, засыпаешь в слезах, забываешь спросить разрешения, прежде чем взять добавку за обедом, – это дьявол вцепился в тебя своими когтями. Поэтому я решила: вот чего вам хочется? Получите. Пусть ненавидят по-настоящему. И боятся – меня.
Я прочитала «Сатанинскую библию»; мне уже доводилось пугать плебеев. Я знала, как себя вести. Всего-то и нужно, что несколько дурацких вымышленных молитв Властелину тьмы, кровавых пентаграмм на полу, немного бессвязной болтовни про то, что мой господин прольет огонь и тьму. Встречайте Лэйси Шамплейн, дьяволопоклонницу.
Мне понравилось, как все они начали на меня смотреть: девочки, кураторы, даже Шон. Будто я опасная. Дикая. Не трудный подросток, а само зло. Ева и Лилит, змей в траве. Во мраке карцера я распевала вымышленные молитвы; в глухой ночи шептала соседкам на ухо, что я с ними сделаю, что с ними сделают их темные души.
Я обещала им, что мы останемся здесь пленниками навечно, что «Горизонты» станут нашим домом и могилой, что, пока я живу среди них, у дьявола будет дом. «Блаженны разрушители ложной надежды, ибо они есть истинные Мессии». Так учит «Сатанинская библия», и по большому счету это правда.
Может, все из-за игры. А может, из-за тайника у меня под матрасом, куда я запихивала таблетки после утренней раздачи и проверки, на которой широко открывала рот, надежно спрятав «маленького маминого помощника»[53] за щекой. Хрен разберешь, может, это и был сам дьявол. Важна не причина, а результат: сны.
Мне снились животные, глодающие мне лицо.
Мне снился лес, но не прекрасный, а дремучий. Гниющие трупы. Мне снилась птица с черными как смоль перьями и ухмыляющимся клювом, которая садилась на меня, вцеплялась когтями в грудь, клевала живот, вспарывала кишки, вытягивала из меня то, что называется утробой.
Мне снился мужчина. Он забирался в барак через окно, проскальзывал ко мне в постель и обнимал, а я была ребенком, но не боялась.
Или боялась, кричала, а он закрывал мне тяжелой ладонью рот, ложился на меня и делал в темноте свое дело.
Или был огнем, я гладила его, и он пылал, я была женщиной, он мужчиной, и я просила его войти в меня.
У него было лицо твоего отца – или моего; у него было лицо Ублюдка; лицо Курта, и тогда он нравился мне больше всего. Мужчина всегда был один и тот же.
Или даже вообще не мужчина.
