Помнишь, Декс, как в детстве ты смешивала все краски из акварельного набора, думая, что получится разноцветная радуга, а вместо этого выходило лишь то, что у нас называлось «детской неожиданностью», цвет дерьма и разочарования? Так же и с запахом в супермаркете через час-два после открытия: ароматы сырого мяса, свежих овощей, замороженной пиццы и отбеливателя сливаются в неистребимую вонь гастронома, которую не отстирать никакими силами. Но я получила минимальный доход и доступ к любым просроченным продуктам, которые хотела выудить из мусорной кучи, поэтому терпела. И каждую свободную минуту наблюдала за раздвижными дверьми, ожидая, что сейчас войдешь ты, чтобы застукать меня в фартуке и с услужливой улыбкой на устах. Но ты не пришла.
Сон давался тяжело: сплошные неудобства. Можно было спать полулежа на переднем кресле, и тогда шея падала набок, кровь приливала к ногам, руки деть было некуда, и я просыпалась от потекшей слюны. Можно было устроиться в позе эмбриона на заднем сиденье, упершись головой и носками в дверцы, словно тело служит единственной распоркой, предохраняющей автомобиль от самосплющивания. Кроме того, спать мешали разные звуки: машины и сирены, сверчки и самолеты, которых дома не услышишь, и все они пугали, а отделяло меня от страшной улицы лишь тонкое стекло. Каждую минуту можно было ожидать шагов, поскребывания пальца по стеклу, лязга отвертки в замке, лица в окне. Если такое случалось, а иногда случалось, я могла завести двигатель и уехать.
Я могла бы сбежать навсегда. Но осталась ради тебя. Мы вдвоем мчимся на Запад – таков был план. А я люблю придерживаться плана.
Если бы я спросила, ты бы ответила: «Уезжай». Ты бы сама сунула мне карту. Как маленькая девочка, которая стискивает крошечные кулачки и говорит маме: «Хоть бы ты умерла». Малявку не слушают. Ей дают подзатыльник и ждут, пока ее бешенство утихнет. Это называется вера.
Знаешь, по-моему, все это чушь собачья: вера, некое «шестое чувство», когда якобы «знаешь», а на самом деле выдаешь желаемое за действительное, притворяешься или не замечаешь противоречий. Однако во что-то верить все-таки надо. Я верю в то, что гравитация не дает мне улететь в космос и что люди произошли от обезьян. Я верю, что шестьдесят процентов заявлений правительства лживы и что поклонникам теории заговора самое место в том же дурдоме, где есть палаты для похищенных инопланетянами и для секты «Элвис жив». Я верю, что демократы – преступники, а республиканцы – сопиопаты; я верю в беспредельность Вселенной и пределы сознания; я верю, что мое тело принадлежит только мне, а насильникам надо отрезать яйца; я верю, что секс – это хорошо, а детерминированная Вселенная – большая иллюзия; я верю, что нарастает глобальное потепление, расширяется озоновая дыра, ядерное оружие распространяется все шире, грядет бактериологическая война и нам всем в конечном итоге придется хреново; я верю, что Пол был умнее Джона, но Джон был лучше. Таковы мои устои, Декс, мои нерушимые воззрения. Евангелие от Лэйси: я верю в выбор, в слова, в гений и в Курта. Я верю в тебя.
Я не верю в Темного властелина подземного мира и в пришествие Антихриста, не верю в детские жертвоприношения и дикие полуночные кровавые ритуалы, и уж конечно не верю, что способна воззвать к могуществу Сатаны, чтобы свергнуть с трона некую чирлидершу. В черной одежде я чувствовала себя защищенной. Носить ее на себе, как знак порока, казалось правильным. Все остальное – полная чушь. Но: Сара, Ники, Полетт, Мелани… Я хотела нанести им вред – и они пострадали. Это власть, Декс. Можно и без всякой магии заставить людей верить в то, что ты хочешь им внушить. Вера и наносит самый большой вред.
– Что там за хрень с Сатаной? – спросил меня однажды твой папа, когда обстановка в школе накалилась.
Я начала шастать в кино по нескольку раз в неделю, а он все чаще и чаще присоединялся ко мне. Мы болтали во время скучных фильмов в пустом зале, а еще больше болтали в переулке, куря сигарету, всегда одну на двоих, как будто выкурить половину не в счет. Он рассказал, как впервые побывал в кино, – тогда, в темные века, событие казалось исключительным, – а я заявила, что его любимый Вуди Аллен – ремесленник и что если он хочет настоящего искусства, пусть выбирает Куросаву или Антониони. Он смотрел на меня так же, как часто смотрела ты: будто я знаю тайну и, если буду в хорошем настроении, могу ею и поделиться. Мы не говорили про его жену; мы пытались не говорить про тебя. Большей частью обсуждали музыку. Я втыкала ему в уши наушники и ставила отрывки из Melvins или Mudhoney. Но не Курта. Курта я приберегала для нас.
Я глубоко затянулась «Винстоном».
– Народ не врубается в смысл пентаграмм, кровавых жертв и прочей фигни. Пока существуют религии, имеет смысл и сатанизм.
– Перевожу: ты отчаянно жаждешь внимания. – Он фыркнул: – Подростки.
Мне нравилась его уверенность в том, что ничего страшного нет, что я безобидна.
