Девочки в огне полностью

Мама застала меня внизу, на кушетке перед телевизором, который я в те дни смотрела, только когда отца не было и не предвиделось дома. И, разумеется, мать загородила мне экран. Я отвернулась и стала смотреть на снимок в рамке из «Сирс», висевший на стене, – самый показательных из моих фотопортретов, что были в доме, если, конечно, толстый карапуз вообще имел что-то общее с той хмурой грубиянкой, в которую я превратилась. Должно быть, мама изредка задумывалась, уж не подменили ли меня тайком эльфы, забрав бойкую девчушку, обожавшую балетные пачки и башни «Лего», которые на ночь разбирали, и оставив взамен злобную вредину. Я ненавидела эту фотографию, ненавидела эту девочку, потому что понимала, насколько легче было любить пухленькое ласковое создание. Неужели родители не желали вернуть ее? Неужели не сетовали на биологический долг, теперь вынуждавший их терпеть меня? Родители остались точно такими же, как были, а я почему-то разлюбила их, и с каждым днем становилось все яснее, что они разлюбили друг друга. Сколько же во мне самонадеянности, если я воображаю, что они все еще любят меня? Насколько я знала, любая семья представляла собой «потемкинскую деревню», и притворялись мы только потому, что думали, будто в других семьях любят по-настоящему.

– У Лэйси все хорошо, – возразила я. – Не надо о ней беспокоиться.

– Вот уж неправда. Может, мне стоит позвонить ее матери…

– Нет!

– Ну, если ты с ней не поговоришь…

– Она поклоняется дьяволу, мама. – Я пыталась вспомнить, когда в последний раз произносила слово «мама», потому что нуждалась в нем, потому что оно означало безопасность, дом и любовь. И не вспомнила. – Она сатанистка. Любая другая мать в этом городе попробовала бы изгнать из меня бесов, так, на всякий случай.

– Тебе повезло, что я не любая другая мать.

– Ага, можно сказать, выиграла в лотерею.

– Надеюсь, на самом деле ты не такая, Ханна. Хорошо, ты разыграла сейчас для меня целое представление. Я все понимаю. Но надеюсь, что ты не такая.

В ее голосе не было злости, и почему-то мне стало еще хуже, когда она наконец исполнила мое желание и оставила меня в покое.

Чему я научилась у Курта: иногда даже на пользу, если люди думают о тебе плохо. Становишься сильнее. Когда соседи Курта забеспокоились, что живут рядом с дьяволом, Курт сунул в петлю куклу вуду и вывесил на окно, чтобы они видели.

Я не такой, как ты думаешь, всегда говорил Курт. Я хуже.

Я делала все не так, теперь я понимаю. Ты была моим зеркалом, а мне нужно было увидеть себя саму, увидеть твою Лэйси и вспомнить. Я забыла, что ты не настолько сильная, чтобы в тебе нуждались.

Я не стану рассказывать, что делала в ту первую ночь, когда отпустила тебя в твой счастливый дом; какой пустой показалась мне машина на пути домой и как я выключила музыку и терпеливо сносила тишину, которую ты оставила после себя, чтобы ночь, если я как следует прислушаюсь, подсказала мне, что делать.

Я больше не могла нормально спать. Они являлись за мной в ночи, даже когда я пряталась под одеялом и пыталась бодрствовать. Кольцо сомкнутых рук вращалось вокруг постели, они пели о своей любви к Иисусу, а когда цепь разрывалась, они устремлялись за мной, их пальцы походили на пауков, крадущихся по голой коже. Во сне я всегда была голой. И никогда не отбивалась. Я старалась окоченеть, как труп, и лежать мертвым грузом. Они славили Христа, а я пела про себя: «Легче пуха, тверже дуба, легче пуха, тверже дуба, легче пуха, тверже дуба»[59] – магическое заклинание из того времени, когда все мы были маленькими язычниками и вызывали духов.

Они уносили меня в ночь, в лес. По темной тропе в чащу, где обитают злые чудища. Они вырывали мое бьющееся сердце липкими от крови челюстями и закапывали меня в сырую землю. Они знали мое тайное «я»: чучело Лэйси из прутьев, грязи и коры; Лэйси – порождение леса, которая однажды вернется в родную стихию.

Да пошла ты нахрен. Вот как я думала. Пошла ты нахрен вместе со своей новой сволочью-подругой, и не думай, что я буду дожидаться на подхвате, чтобы вытереть кровь, когда предательница-социопатка всадит тебе нож в спину. Нахрен тебя, наплевать и забыть, хотя забыть не так просто, если выжила только благодаря воспоминаниям.

Я злилась, Декс. И возможно, когда я подкараулила твоего папочку в кинотеатре, я искала небольшого реванша, думая, что мне станет легче, если я повиляю перед ним кожаными шортами и колготками в сетку, внушу ему, что это его идея, заставлю его хотеть, заставлю умолять, подцеплю его пальцем за воротничок и потащу в проекторскую, проведу его ладонью вдоль шортов, позволю его пальцам щупать, стану жаркой и влажной, отлижу ему, вылижу все его дряблое достоинство сверху донизу, вцепившись в его волосатую спину и оттянув провисшие яйца, дам ему опрокинуть меня на мусорный бак или прижать к кирпичной стене, нащупаю пряжку ремня, вытолкну его, а потом снова приму в себя, и буду дрожать вместе с ним, и стонать, и стараться не выкрикнуть твое имя.