— Да, он выехал в одиннадцать часов утра. — Она пожимает плечами. — Сожалею.
Я пялюсь на нее. Он выехал. И история о том, что он собирался поехать к своему другу, была чушью. Я отказываюсь в это поверить, поэтому цепляюсь за последнюю надежду.
— Он не оставлял никакого сообщения для меня?
Она медленно качает головой, глядя на меня с сожалением.
— Нет, извините. Он не оставлял никаких сообщений. Если бы он что-то оставил, здесь стояла бы галочка.
Я киваю и выхожу из отеля. У меня в голове ни одной мысли, мне кажется я целую вечность иду по улицам Парижа. Даже когда начинается дождь, я все равно иду. Мне всегда казалось, что я не глупая. Я никогда не западала на симпатичное личико или очаровательную улыбку. Я всегда быть выше тех, глупых девушек, которые позволяли мужчинам использовать себя. И почему я вдруг решила, что такая особенная и умная? Я явно ошибалась. И ошибалась во многом.
Я вспоминаю насколько была счастлива всего лишь несколько часов назад, весь день я провела в своих мыслях, улыбаясь и хихикая про себя, словно хранила самый замечательный секрет во всем мире. Но сейчас я чувствую себя настолько потерянной и выжатой. Одинокая слеза скатывается у меня по щеке, я смахиваю ее.
Останавливаюсь на углу, чтобы пропустить проезжающие машины, и вдруг ловлю себя на мысли — а вдруг с ним что-то случилось? У меня перехватывает дыхание и грудь еще больше сжимает. Что если его сбила машина по пути к Луису? Или произошел несчастный случай? Может мне нужно позвонить в больницу и спросить не поступал ли кто-то с таким именем? Нет, это глупо. Он выехал из отеля. А что если ему пришлось срочно вернуться домой? Такое, конечно, возможно.
Крошечная еле уловимая искра надежды возвращает жизнь мне в сердце, но я сразу же отгоняю эту мысль. Тогда почему он не оставил мне сообщения в отеле?
Иззи до сих пор не позвонила. Я вызываю такси и еду прямо в больницу. К тому времени, как я добираюсь до постели Лиама, на полной скорости бегом по коридору к его палате, он все еще здесь, выглядит ужасно, по сравнению, когда я видел его в последний раз, но, по крайней мере, он жив.
— Думаешь, ты так легко от меня отделаешься? — хрипит он. Я едва слышу его голос.
Я провожу ладонью по его лысой голове, и он улыбается.
— Оставь свои комментарии засранец при себе. Поспишь немного, а?
Он качает головой и переводит на меня взгляд, в его глазах проскальзывает огонек.
— К черту отдых. Я отдохну на том свете. Ну, давай двинь мне со всей силы, ты засранец, — шепчет он.
Я начинаю смеяться, он смеется надо мной, но я вижу, что смех дается ему с трудом. У меня начинает болеть сердце, он все еще хочет, чтобы я представлял его сильным мужчиной. Я беру его руку, он сжимает мою, но в ней не осталось силы. Он превратился в оболочку от того человека, которого я знал. Мне хочется узнать, почему он не сказал мне. Почему он думал, что я смогу справиться с его потерей, даже не успев попрощаться. Но сейчас это неважно. Похоже у нас осталось немного времени побыть вместе.
Ванесса входит в палату со свежим кофе. Она выглядит ужасно — волосы грязные, заколоты на макушке. Глаза с темными кругами, щеки запали. Одежда, словно она не меняла ее уже несколько дней подряд. Нос красный, в красных прожилках. Должен признаться, она мне никогда не нравилась. Мне всегда казалось, что она недостаточно хороша для него. Но увидев, как она заботилась о Лиаме, зная, что как только он заболел, она могла его бросить, но не сделала этого, все это заставляет меня сожалеть о своих словах по поводу нее.
— Все произошло так быстро, — тихо шепчет она, садясь с противоположной стороны кровати, рядом с ним, он заснул. — Он вдруг начал кашлять, но чувствовал себя нормально, у него не было простуды или температуры. Только кашель. Затем он потерял аппетит. И все время жаловался на усталость. Прошло три или четыре недели, как он начал кашлять, и я наконец убедила его обратиться к врачу.
— Он всегда был упрямой задницей, — бормочу я.
— Это правда, — соглашается она, качая головой и грустно улыбаясь. — Но оказалось слишком поздно. Доктор сказал, что у него четвертая стадия рака легких.
— И сколько это продолжается?
Она поднимает глаза к потолку.
— Может три месяца? — сама себя спрашивает она, пожимая плечами.
У меня невольно сжимаются кулаки. Три месяца. За это время я мог бы обеспечить ему лучшее лечение. Он мог бы воспользоваться шансом, но нет, упрямый ублюдок настоял на своем — держа все в секрете от меня, позволяя раку пожирать его. Я невольно перевожу на него взгляд, и вижу, насколько он его сожрал. Волос почти не осталось, кожа стала настолько бледно-серой, как у призрака. Глаза и щеки впали, он напоминает жертву, вернувшуюся из концлагеря нацистов. Я не могу поверить, что это тот же человек, с которым я устраивал спринт по футбольному полю. Словно кто-то заменил моего лучшего друга на умирающего старика.
— Врачи должны как-то ему помочь.
Она смотрит на меня напротив.
— Мы не можем себе этого позволить. У нас нет возможностей.
