– Вряд ли. Малахит, как я уже сказал, открывает силу избранным или при каких-то редких обстоятельствах… вполне возможно, что без чародейства Хозяйки Медной горы и тут не обошлось. Приворот как раз в ее духе. А с этими штучками бессмертных очень сложно что-то сделать, не привлекая могучих сил самого Запределья. В то время как господин Воронов – полукровка, с ним должно быть легче, и небольшого кусочка волшебного камня должно хватить. Да и скажите мне по чести, графиня… как мы можем все-таки быть уверены, что великий князь не влюбился, так сказать, естественным манером?
На этот вопрос Зинаида не ответила.
– Что ж, вы согласны помочь мне, – сказала она, – и я от души благодарю вас, Эмиль Францевич. Я готова сама ехать в это… Туранино? Туманино?.. в имение Вороновых. Если не обезвредить Федора Ивановича – он так и будет путать мне карты в игре против… против своей жены.
– Это где-то в окрестностях Чудногорска?
– Маленький Залесск намного ближе. Наверное, там мне и стоит остановиться.
– Хорошо, Зинаида Сергеевна. Я все обдумаю и приготовлю что нужно. А когда мы доберемся до Залесска, будем действовать по обстоятельствам.
– Мы?
– Отправиться с вами, графиня, я почту за честь. Мы можем называться в дороге братом и сестрой, так будет проще. Признаюсь, меня заинтриговала ваша история, Зинаида Сергеевна, так давайте же не будем терять времени.
– Это и мое величайшее желание, Эмиль Францевич.
– Тогда, – граф чуть улыбнулся, – за дело.
После ухода Салтыкова графиня написала Мише Сокольскому. Она велела ему немедля снять самый лучший по возможности особняк в Залесске, не считаясь с расходами, она за все заплатит. Он должен будет ждать ее приезда в этом доме, из которого прежде удалит всех обитателей под благовидным предлогом.
«Ты будешь делать что я скажу, любезный Михаил Платонович, – писала Зинаида Сергеевна, – ведь это твой единственный способ искупить свою нерасторопность».
Несколько дней у Лизы ушло на то, чтобы просто прийти в себя. Она привыкала к новому дому, к его невысоким потолкам и окнам в тюлевых занавесках. К глубокой синеве и темной зелени обитых дорогими тканями стен. К бронзе и потускневшей позолоте. А еще – к загадочным зеркалам в тяжелых вычурных рамах, к громоздким диванам и креслам. С появлением Лизы открыли все комнаты, даже те, что не использовались и постоянно стояли запертыми, и дедовская мебель, раньше дремавшая под чехлами, видя сны о прошлом, теперь пробудилась и с добрым скрипом-ворчанием принимала новую хозяйку.
К Федору Лиза тоже привыкала. Теперь она могла видеть то, чего никогда не увидела бы раньше: например, как он умывался ледяной водой во дворе или с видимым удовольствием уплетал пшенную кашу, предпочитая ее изысканным блюдам. Слуги его побаивались, хотя суровым он не был, скорее сдержанным, но с Лизой обращался с неизменной нежностью, что не могло не находить отклика в ее сердце.
И все же в новой спальне девушка все еще ночевала одна. Покои были хороши: уютная кровать под тяжелым балдахином, светло-коричневые, с золотистым узором стены, кресла и мягкий диван, большие иконы старинного письма. Всегда свежие, спасибо Лукерье, цветы. Лизе тут нравилось. Даже к новой горничной – скромной и тихой Дуняше – она начинала привыкать, хотя отчаянно скучала по Таисье.
Измайлов прислал с посыльным некоторые вещи Лизы и весьма любезное письмо. Приезжать пока не собирался, но рассказал, как едва ли не силой выпытал правду у примчавшегося в тот же вечер в Яблоньки взволнованного Сокольского. Это было нетрудно, Миша вообще притворяться не умел. Теперь, писал отец, он убедился, что Федор Иванович не солгал, и все же ему сложно смириться с мыслью, что его единственная дочь покинула отчий дом так внезапно, не поинтересовавшись мнением отца.
Вообще Лиза чувствовала, что папенька чего-то не договаривает.
– Он просто ревнует, – сказал ей Федор. – Столько лет ты была для него единственной отрадой, и вдруг являюсь я… Но, Лиза, мы будем счастливы, мне сердце говорит. И тогда Алексей Никитич простит нас.
– Лизавета Лексевна! – появилась Лукерья и, кланяясь, протянула Лизе запечатанный конверт. – Человек из Яблонек прибыл, батюшка ваш велел передать вам лично в руки…
В конверте – вот странность! – оказался еще один конверт. Писал явно не отец. И Лизу словно жаром обдало – она уже видела этот почерк.
