Утром двое полицейских у входа в тюремную палату даже и не подумали приветствовать его. Они только искоса взглянули на третьего, молча шагнувшего навстречу врачу и Кхиету. Шестнадцатимиллиметровые прутья в окне палаты казались Кхиету все толще, по мере того как он к ним приближался. Мальчик, раненный из автомата…
Вдруг он резко затормозил, мопед рванулся вперед, потом назад и остановился. Кхиет спрыгнул на землю и развернул мопед. Свет из окон виллы упал ему на лицо. Перед ним была широкая, просторная улица Ли Тхыонг Кьета. Редкие прохожие… тихо и пустынно. Пожалуй, лучше вернуться… Что ему даст этот визит к Ле Минь Тяу? Нельзя быть таким наивным! Он переключил скорость, и мопед поехал медленнее. Ну на что это похоже: утром его назначили практикантом в тюремную больницу, а вечером он отправляется к Ле Минь Тяу?.. Нет, надо вернуться. Кхиет прибавил газу. Ряды деревьев с обеих сторон улицы бросали на землю длинные тени, колеса мопеда дробили и кромсали их.
Не повернуть ли назад? Заехать к Ле Минь Тяу он может в другой раз… Во время последней встречи Ле Минь Тяу сказал Кхиету, чтобы тот зашел к нему через недельку, лучше всего вечером, когда у него больше свободного времени. «Прошло девять дней», — прикинул Кхиет. Нет, надо взять себя в руки, надо быть благоразумным. Ведь Тяу велел зайти через неделю! Не следует пренебрегать его приглашением. Кхиет секунду колебался, а потом решительно повернул на улицу Фан Тю Чиня — по вечерам самую мрачную в Хюэ.
Река Анкыу извивалась, будто черная мерцающая лента, усеянная мириадами огоньков. Слева осталась маленькая буддийская часовня, где курились зажженные ароматные палочки, волшебным светом освещая фигуры каменных стражей и глиняные вазы для курений. Треск мотора нарушал тишину пристани Танланг. Зашумели деревья, тянувшиеся по обе стороны улицы, пахнуло прохладным ветром и дивным ароматом, который можно ощутить только здесь, у пристани Танланг, осенним вечером, когда ветерок гуляет над садами. Но покоя не было. Тревожные думы одолевали Кхиета. Он поправил воротник и стал разглядывать таблички с номерами домов. А, вот он, дом этого типа. Кхиет соскочил с мопеда. От калитки к дому вела дорожка, обсаженная кустами и деревьями.
Ле Минь Тяу был у себя, он сидел в рубахе с короткими рукавами. Услышав через открытую дверь шум подъехавшего мопеда, он выглянул и, увидев Кхиета, просиял так, будто в гости к нему пожаловал долгожданный друг.
— Это ты! — Ле Минь Тяу встал навстречу Кхиету, он радовался как ребенок. Его рот растянулся в широкой улыбке. Под левым глазом возле самых ресниц темнела родинка.
— Ну садись, садись, — он придвинул кресло и стал суетливо натягивать пиджак. — Ты извини, вечер прохладный, и я одет по-домашнему. Эх, чайку бы…
Он заварил чай. Ароматная жидкость желтела в белых чашечках. В гостиной не заметно было никакой роскоши, убранство ее было скромным и простым. Двое детей хозяина занимались в соседней комнате. Откуда-то издалека доносился детский плач.
— Выпей чаю, — Ле Минь Тяу подвинул гостю чашечку и уселся напротив него, быстро моргая. — Для меня твой приход — большая честь. Вот уж никак не думал увидеть тебя в моем доме. А как ты вырос, возмужал! У тебя такое лицо, такие глаза и лоб, которые запоминаются надолго, — и он произнес грустным тоном: — Говорят, ты очень похож на отца.
— Да, говорят, — подтвердил Кхиет.
Тяу протянул гостю сигареты, но тот отказался. На столе стояли свежие розы, срезанные, по-видимому, совсем недавно. Бархатистые лепестки, казалось, жадно дышали. На видном месте висела в рамке под стеклом фотография Нят Линя[10].
— Я смотрю, вы почитаете Нят Линя? — спросил Кхиет.
— О да, да! Это великий писатель, выдающийся революционер. А у тебя что, другое мнение на этот счет? — Ле Минь Тяу придвинул свое кресло поближе. — Ты не знаком с Нгуен Тыонгом, его сыном?
— Нет, — коротко бросил Кхиет.
— Пей чай, а то остынет, — сказал Ле Минь Тяу, подвигая гостю чашечку и выпил свой чай одним духом, потом откинулся на мягкую спинку кресла, — а я-то полагал, что Зунг[11] — это идеал нашей молодежи и парни, особенно твоего возраста, должны бы подражать ему.
— Подражать? — Кхиет с удивлением посмотрел на хозяина и поставил чашечку на стол. — Не думаю, что ему можно было бы подражать, наша молодежь ушла далеко вперед.
Хозяин, стряхнув пепел в пепельницу, кивнул головой.
— Смотри-ка, а ты стал мыслить совершенно по-другому. Я и сам совсем недавно полагал, что оставил далеко позади прежние идеалы. Но я ошибался, и должен тебе сказать, нынешняя молодежь тоже на этот счет сильно заблуждается. Известно ли тебе, что когда-то я состоял в Союзе молодежи «За спасение родины»[12]? И моя жена — тоже!
Он прикрыл глаза и, поднеся растопыренную пятерню к своему морщинистому желтому лбу, сделал такое движение, будто вырывал из памяти неприятные воспоминания.
Кхиет слушал его, боясь пошевелиться: он опасался что малейшее движение может прервать течение мыслей Ле Минь Тяу.
