Он невольно сопоставил свою жизнь и жизнь этого мальчика. Он стрелял по врагу, вынес страшные пытки, дорогой ценой заплатил за свои идеалы. А он сам? Что совершил он, Кхиет? С четырнадцати лет мечтал стать врачом, хотел быть хорошим сыном, честным человеком, добрым соседом. Но мечта эта, словно насмешливая улыбка в зеркале, разлетелась вдребезги; сейчас уже нельзя, живя по-старому, быть хорошим сыном, честным человеком, добрым соседом… Кхиет искал, упорно, настойчиво искал выход из тупика.
Шуршит бинт, практикант делает свое дело сноровисто и ловко. Мальчик, наклонясь, пристально, не отрываясь, смотрит на Кхиета, смотрит ему прямо в глаза. Непонятно, то ли он не доверяет ему, то ли просто испугался… Кхиет молча продолжал свое дело. «Смотри, смотри! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня, и ты можешь смотреть на меня осуждающе, потому что я еще не достиг того, чего достиг ты».
Кхиет взял оцинкованную чашу и отошел от стола. В этой палате пулевые ранения были не у всех. У одного пациента было отбито легкое, у другого — сломана рука, у третьего — нервное расстройство, четвертого разбил паралич. Больной под номером девяносто шесть все время надрывно стонал. Кхиет уж привык к сумраку палаты — электрические лампочки тускло светились, будто глаза злого волшебника. От ран, казалось, уже не исходил больше удушливый запах, ударивший ему в нос, когда Кхиет впервые вошел сюда. Он врачевал раны людей, с которыми он должен был бы встретиться в другом месте, не здесь, где за каждым его движением постоянно следит холодный пронзительный взгляд, где из-за решетки за ним неотступно и внимательно наблюдают.
Снимая темные очки, Кхиет незаметно наклонился к раненому и тихо шепнул несколько слов.
— Мы все из районов Куангчи, Тхыатхиен, Хюэ, — быстро ответил мальчик, — а вон тот человек из Куангнама, вчера ему делали рентген, но пулю в позвоночнике так и не нашли.
Раненый кивнул в сторону больного номер сорок семь, который внимательно следил за движениями практиканта. Что говорят эти глаза? Что хочет он выразить своим взглядом? Пронзить сердце Кхиета? Кхиету стало не по себе, и он снова наклонился над больным. Тихо скрипнула дверь. В палату вернулся врач. Лязгнув железом, дверь приоткрылась, и в палату вместе с порывом ветра ворвался грохот кованых сапог полицейских. Врач, захватив с собой стетоскоп и пачку формуляров, вышел.
Вечер опустился на кроны старых деревьев, на широкие, продолговатые листья бананов, которые сейчас, после захода солнца, казались матовыми. На столе высились груды пухлых книг, безмолвных и равнодушных. Дневник как бы вопросительно смотрел на Кхиета. Молодой человек отошел от окна и склонился над чистым листом:
«Сегодня я видел нечто ужасное, такого мне еще никогда не доводилось видеть! Каким мужеством, какой святой верой, каким удивительным героизмом обладают эти люди! А те, другие! Холодный, свирепый злобный взгляд!
Откуда берется мужество? И эта самоотверженность? Ведь это не может быть позой, рисовкой».
Кхиет положил ручку и, подперев голову руками, пробежал глазами написанное. К кому обратиться? Куда пойти? У него ведь нет близких людей, кроме матери и Винь Ко. Кхиет взглянул на часы и поднялся. Сейчас семь часов… Наверное, этот Ле Минь Тяу уже дома.
Кхиет накинул пиджак и, взяв мопед, пошел к калитке. Сегодня Нгуен и Хыонг вместе с матерью отправились в деревню Виза. В доме остались только Кхиет и старушка хозяйка.
— Ты уходишь, сынок? — Старушка выглянула из окна.
— Да. Мне надо заглянуть к одному знакомому.
— Ладно. Только возвращайся поскорее. Мне дома одной как-то не по себе.
— Хорошо! — ответил Кхиет, садясь на мопед. Хозяйка проводила его взглядом и прикрыла дверь.
Он миновал переулок и, спустившись вниз, где в трубу уходил ручей, выехал на улицу. Сейчас Кхиет готов был обратиться к любому, кто способен хоть немного облегчить бремя его тревог и сомнений; они обступили его со всех сторон, зажали в тиски. Он готов был броситься к любому, даже к Ле Минь Тяу. Кхиет думал, что этот тип, который так враждебно относится к революции, вероятно, поможет ему лучше разобраться в том, что он увидел и узнал. Если я переполнен любовью, почему я не могу сказать об этом открыто и прямо? Если же я одержим ненавистью, кто может утверждать, что я должен скрывать это?
В воздухе вечернего Хюэ носились сладкие осенние запахи. Вот из какого-то сада донесся аромат хризантем или еще каких-то цветов. Под кокосовыми пальмами улицы Фам Хонг Тхая его обдало волной теплого воздуха. Мопед мчался к реке Анкыу. Мать, все его родные шли на всевозможные жертвы, чтобы он, Кхиет, мог учиться, закончил институт. А он больше не может сидеть спокойно в уголке и зубрить, он уже больше не в состоянии отгораживаться от жизни. Он видел обезглавленные трупы, тела с отрубленными ногами, руками, вспоротыми животами, он знает, что такое шариковые бомбы, ракетные снаряды, напалм…
