Сколько раз потом ты приходила на задание? Пять? Десять? Двадцать? Много. Носила в кулаке узенькие ленточки шифровок. Прятала в снегу оврага старый примус. Сколько раз ей приходилось показывать документы жандармам, патрулям, полицаям. Разве можно просто так взять и рассказать, что чувствует человек, ежедневно идущий на смерть? А ведь она разная, смерть на войне. Конечно, страшно подниматься в атаку. Страшно, но легче — ты не один. Разведчик борется, а если надо гибнет в одиночку. Без друзей, без имени. Очень трудно идти на смерть, когда тебе всего лишь девятнадцать. Но… помнишь заявление, которое ты писала, вступая в комсомол? Помнишь присягу на площади в Талдоме? Помнишь. Поэтому и идешь. Днем, ночью — когда прикажут. Идешь на задание. Ведь ты разведчица, ты комсомолка!
Деревня Масловка маленькая совсем. Дворов двадцать. Зимой до нее добраться трудно, метель дорогу заносит. Делится Масловка на две части — низовую и верхнюю. Это потому, что больше половины домов на скате холма.
Евдокиин двор на отшибе стоит. У самой дороги. Дед ее и отец кузнецами были. Заметными в деревне людьми. Потом отец умер, и кузня опустела. Муж ее Семен шофером в колхозе работал. Погиб давно, еще в финскую. А она жила солдатской вдовой. Правда, бывало, пожалеет кого по-бабьи, но это все случайно было и нечасто. Замуж не шла, справлялась с хозяйством одна.
А тут война. До замужества разве, когда все мужики кто в лес к партизанам, кто на фронт. Конечно, плохо одной. Тем более что детей у Евдокии не было. Зимними вечерами тоскливо становилось. Тогда заводила она патефон — все человеческий голос.
Как-то поздно вечером раздался стук в ставню. Время было позднее, страшно стало Евдокии, но ничего не поделаешь, пошла отворять. На пороге стоял мужчина в рваной шинели.
— Пусти переночевать, хозяйка!
— А ты кто будешь?
— Из плена я бегу.
Евдокия посторонилась, пропустила гостя. В горнице рассмотрела его как следует. Худой, оборванный, грязный, обросший. Защемило сердце, жалко стало, больно. Засуетилась, накрыла на стол, Гость ел жадно, чуть не давился, видно было сразу, давно не ел горячего. Уж утром, за чаем, стал о себе рассказывать. Сам, мол, из Москвы, зовут Андрей, старший лейтенант, попал в окружение, потом в плен, бежал. А вот сейчас добирается до линии фронта, а там к своим.
Несмотря на позднее время, Евдокия истопила баньку, дала Андрею белье, чистое, мужнино. А потом ночью несколько раз подходила к его кровати, смотрела на него и вздыхала тяжело. Ой, сколько же горя война эта принесла!
А утром случилась беда. Заболел Андрей, забился в жару. Все стонал, скрипел зубами да команды кричал, воевал с кем-то. Неделю болел. Евдокия совсем с ног сбилась. Поила Андрея отварами, питье ему освежающее готовила. Потом дело на поправку пошло. Но слаб еще был, Андрей, слаб.
Как-то зашла Евдокия к соседу Петру Лукичу Брагину. Рассказала ему об Андрее. Петр Лукич мужик был большого ума, не сказал он соседке ничего. А как смеркать начало, увидела Евдокия, что Лукин к лесу подался. На следующее утро он зашел к Евдокии.
— Ты, соседка, передай своему постояльцу, что с ним кой-какие люди поговорить хотят. Как сил наберется, ты мне скажи.
Немцы приехали в село часов в десять утра. Оцепили. По хатам побежали полицаи. Начали сгонять всех к старой конюшне.
Разведчики зуевского отряда залегли на опушке леса, увидели, как внезапно вспыхнуло село. Сразу с обоих концов.
— Бегом в отряд! — крикнул Борис Соколов одному из бойцов. — Доложи командиру. Борис до крови искусал губы. Нет ничего страшнее видеть, как гибнут люди, и чувствовать собственное бессилие. Из горящей деревни вырвались грузовики с немцами.
— Ушли, гады! — чуть не плача, крикнул Борис. — Бегом, ребята, в деревню.
Человек лежал на снегу в метрах сорока от сгоревшей конюшни. Борис наклонился, перевернул его.
— Жив.
Человек дышал трудно, с хрипом, лицо в копоти, без бровей и ресниц, волосы сожжены. Он был единственный, кто спасся из горящей конюшни. В воздухе до тошноты пахло горелым мясом.
— Ваша фамилия?
— Сиваков Андрей Никитич.
— Звание?
— Старший лейтенант, начальник штаба второго батальона 174-го стрелкового полка 22-й стрелковой дивизии.
— Какое училище вы окончили?
— Одесское пехотное.
— В каком году?
— В 1939-м.
— Идите, я вас вызову. Андрей Сиваков поднялся и вышел из землянки.
— Ну, как думаешь, Арсений Иванович, повернулся начальник разведки к командиру отряда, — врет или?..
— А что гадать? Запросим Большую землю.
— Запросили, все сходится. Действительно, старший лейтенант Сиваков пропал без вести во время июльских боев.
— Тогда давай на деле его проверим. Только ты с него глаз не спускай.
Зина вернулась в отряд на рассвете. Не заходя к себе в землянку, пошла к начальнику разведки. Капитан что-то писал.
— А, Надя, ну как?
— Принесла.
— Молодец! Буду ходатайствовать перед штабом фронта о награде, к ордену тебя представим.
— Ой, спасибо!
— Это тебе спасибо. Ты сколько раз ходила? Десять?
— Девять, товарищ капитан.
