Мы находились в нескольких шагах от основной территории фермы. По коже побежал холодок, он забирался под воротник, в волосы, под кожу головы, охватывал своими ледяными щупальцами мозг.
Я понимала, чему могли завидовать соседи Митчелов. В лучшие времена в этом доме было не меньше пятисот квадратных ярдов, более дюжины комнат и гораздо больше окон, чем казалось издалека.
Вход в дом, который меня так пугал, вовсе не был парадным. Это была достаточно высокая и широкая дверь, но все же теперь стало ясно, что это черный ход.
– И что ты помнишь… – Я тяжело сглотнула, в горле пересохло, и голос прозвучал совсем тихо. – Из того дня, когда побывал здесь в первый раз?
– Я надеялся, что он будет первым и последним, – мрачно ответил Гарри, – что мне больше не придется так близко столкнуться с этим.
– С этим?..
– От этого места странные ощущения, – скривился Гарри, – будто не ты смотришь на дом, а он на тебя. Я знаю, это звучит глупо, но я так чувствую. И прямо сейчас хочется поскорее убраться отсюда, если ты не против.
– Я только за, но дело в том, что поскорее и я – вещи трудно совместимые, – я кивком указала на свою ногу.
Парень был серьезен как никогда. Черты его лица заострились, а скулы еще больше выделялись на фоне подернутого дымкой неба. Облачка пара вырывались изо рта Гарри.
– Тебе не холодно? – спросила я, глядя на Гарри, который оставался в одном черном лонгсливе.
– Нет, – соврал он. – Но я точно не заболею после этой прогулки, а вот насчет тебя сомневаюсь.
– У меня уже нога заболела, вряд ли может произойти что-то похуже, – отмахнулась я и крепче вцепилась в его плечо.
В воздухе повисло вязкое, густое, как клей, молчание. Начинало казаться, что чем ближе мы подходим к старой ферме, тем больше затихают звуки вокруг.
Стебли кукурузы перестали шелестеть за спинами, когда мы очутились в нескольких ярдах от дома. Когда я оборачивалась, отчетливо было слышно, как иссушенные летним зноем и готовящиеся к обновлению листья продолжают соприкасаться друг с другом с характерным звуком, похожим на шорох книжных страниц. Стебли качались под порывами холодного ветра, и ветви деревьев, уже оставшихся далеко позади, вторили им. Но как только взор возвращался к дому, я оказывалась в воздушном коконе, единственным звуком в котором было биение моего сердца и сбивчивое дыхание Гарри.
Гарри время от времени бросал на меня тревожные взгляды и стучал по бедру свободной рукой.
Черный вход в особняк оказался прямо передо мной, когда под кроссовками Гарри громко хрустнула ветка. Окно, в котором я заметила движение, приветливо обнажило зубы в виде торчащих из рамы остатков стекла. Они были достаточно острыми, похожими на клыки в разинутой пасти акулы.
Поежившись, я сконцентрировала свое внимание на черноте внутри дома, силясь разглядеть обстановку. Ожидая, пока глаза привыкнут к темноте, убеждала себя, что сейчас, с новым порывом ветра, я увижу ту самую белую занавеску, которую заметила утром.
– Ты что-то увидела там, Вероника? – спросил Гарри.
– Нет, ничего. – Я поторопилась отвести взгляд от окна. – Там ничего нет, только тьма.
– Ну конечно, – выдохнул Гарри с облегчением. – А чего ты ждала? Дом давно пустует, рабочие не имеют права в него заходить, это собственность нашей семьи. Насколько я знаю, после происшествия с тем мальчиком отец приказал вынести оттуда не только всю мебель, но и разобрать полы и перекрытия, чтобы детям больше не вздумалось там поиграть. Здесь жутко, но, в конце концов, это всего лишь дом. Хотя погоди, ты что ждала, что сейчас из окошка выпрыгнет какой-нибудь монстр?
– Ничего такого я не ожидала, – насупилась я, борясь с желанием показать этому наглецу язык или пнуть его, что представлялось невозможным, учитывая, что нужно было беречь единственную дееспособную ногу.
– Вероника, ты что, реально так сильно испугалась? – Гарри тихонько хмыкнул, это был скорее нервный смешок, но я все равно почувствовала укол обиды.
Я привыкла к насмешкам, к тому, что все считали меня трусихой, размазней. И были правы. Я никогда не могла постоять за себя, а нападки, которым я подвергалась со стороны Бриджит и ее подпевал, всегда сходили им с рук. Я ни разу не могла собрать свою волю в кулак и ответить на оскорбления, а когда мой рюкзак оказывался в мусорной корзине, молча доставала его, стряхивая обертки от конфет и банановые шкурки, и под громкий смех стоявших рядом учеников шла искать остальные школьные принадлежности.
Когда становилось страшно, я просто убегала, отводила взгляд, как будто то, чего не видишь, перестает существовать.
