– Ох… Все равно вряд ли она настоящая… Нет, я даже не знаю, что и думать… Не может быть…
Карин встала рядом с моим креслом и легонько коснулась мягкой глазури:
– Почему? И вообще, что это такое?
Я помедлил, словно страшась бича и молота вездесущих эриний, а потом еле слышно произнес:
– «Девушка на качелях».
– Девушка на качелях? Алан, я ничего не понимаю. Объясни, пожалуйста. Только сначала возьми ее и хорошенько рассмотри.
Я вытащил статуэтку и поставил на стол. Фигурка высотой в шесть дюймов изображала девушку в платье с глубоким декольте и пышными юбками, сидящую на качелях. С загадочной, дразнящей полуулыбкой она чуть наклоняется в сторону, ухватившись за веревки, прикрепленные к фарфоровым древесным стволам весьма странного вида, покрытым крупными зазубренными листьями величиной с ее голову. В верхушках стволов проделаны отверстия, своего рода горлышки, явно предназначенные для того, чтобы туда вставляли живые цветы. В основании статуэтки виднелись странные полукруглые отпечатки, будто перед обжигом кто-то ногтем придавил сырую фарфоровую массу. Глазурь была прозрачной и очень равномерной. Но больше всего меня поразило то, что статуэтка была расписана: светло-желтые волосы, голубой лиф платья, розовые цветы на юбках и орнамент из крошечных розовых трилистников, а банты на туфельках такие же зеленые, как листва на стволах.
Я молчал, пытаясь собраться с мыслями.
– Алан, умоляю, не томи, – сказала Карин. – Объясни мне, что это за девушка на качелях?
– Видишь ли… – медленно начал я, неуверенно подыскивая слова. – Представь на минуточку, что эта статуэтка… Короче, представь, что ее нет. «Девушка на качелях», как ее принято называть, – одна из фарфоровых безделушек, сделанных в Лондоне примерно в начале пятидесятых годов восемнадцатого века. Таких фигурок всего две, хотя общее число вещиц работы того же мастера составляет около восьмидесяти. Одна находится в Музее Виктории и Альберта, а вторая – в Бостонском музее изящных искусств. Дело в том, что их происхождение – настоящая загадка. Прежде считалось, что их сделали в Челси, на фарфоровой мануфактуре Николаса Спримонта, но в тридцатые годы двадцатого века было доказано, что это не так, потому что в фарфоровой массе слишком высокое содержание окиси свинца. Клейма производителя на ней нет, но по многим признакам понятно, что эта и ряд других статуэток сделаны одним и тем же мастером. А поскольку она обладает характерными чертами, свойственными лондонским гончарам, но произведена не в Челси и не в Боу, то, скорее всего, в Лондоне существовала еще одна фарфоровая мануфактура. Только никому не известно, где именно она располагалась, кто ее основал и кто на ней работал.
– То есть вообще ничего не известно?
– Нет, кое-какие соображения имеются. Предполагают, что примерно в тысяча семьсот сорок девятом или пятидесятом году некоторые мастера мануфактуры Спримонта в Челси решили отделиться и основали свое собственное производство где-то по соседству, скорее всего в том же Челси. Известно, что в тысяча семьсот пятьдесят четвертом они обанкротились, потому что Спримонт купил остатки их продукции и продал как свои. Судя по всему, он приобрел также формы для отливки и исходные модели, но больше их не использовал. Вот вкратце все, что я помню. В справочниках наверняка найдется больше информации.
– Значит, третья статуэтка девушки на качелях – это важная находка?
– Еще какая! Вдобавок фигурки в Бостонском музее и в Музее Виктории и Альберта просто белые, нерасписанные. Кстати, цветной росписью покрыто меньше трети фигурок, произведенных на загадочной мануфактуре. Более того, цвета, использованные для росписи этой статуэтки, не характерны ни для «Челси», ни для остальных работ того же мастера, хотя это тоже надо проверить.
– Как ты думаешь, она очень ценная?
– Если это не подделка… Знаешь, я с тобой согласен, вряд ли это подделка. В таком случае ее ценность очень велика – и как отдельной вещи, и в историческом плане.
– Но почему? Ведь неосведомленным людям все это безразлично. Даже мне. Я просто подумала, что это, скорее всего, фарфор восемнадцатого века и в таком случае на нее не жалко потратить двадцать фунтов.
– Да, разумеется. Неосведомленный человек вряд ли ею заинтересуется. Но если окажется, что она подлинная, то это известие взбудоражит и Общество английской керамики, и Музей Виктории и Альберта, и Моргана Стайнберга, и еще человек сто по обе стороны Атлантического океана.
Карин помолчала, осмысливая услышанное, а потом спросила:
– Алан, а знаешь, какое желание я загадала в прошлый понедельник, в глазе Белой Лошади?
– Нет, конечно.
– Я загадала отыскать и купить что-нибудь очень ценное.
Мы изумленно уставились друг на друга.
– Знаешь, давай не будем обольщаться прежде времени, – наконец сказал я. – Сегодня мы заберем ее домой, а в понедельник я свяжусь с Джоном Маллетом, специалистом по раннеанглийскому фарфору в Музее Виктории и Альберта.
