Сжимая в руках коробку с «Девушкой на качелях», я шел по Бромптон-роуд к Музею Виктории и Альберта, потом поднялся по ступеням к вращающимся дверям. Внутри я сразу очутился в просторном зале, таком огромном, что стен было не разглядеть. В центре зала стоял помост, а на нем – девушка. Живая, но в то же время фарфоровая, белая, обнаженная и необычайно красивая. Она могла быть севрской «Галатеей» работы Фальконе или «Купальщицей» Буазо. Помост окружали люди, фарфоровые или керамические, но живые. Все словно бы чего-то ожидали. Я огляделся и многих узнал, как узнают знакомых на концерте или в церкви. Здесь были «Холостяцкая жизнь» и «Супружество» мануфактуры «Боу», нимфенбургская «Коломбина» работы Бустелли, «Козопас» мануфактуры «Лонгтон-Холла» и «Крысолов» мануфактуры «Челси», «Диана» фабрики «Дерби» и, да, «Гарибальди» в просторной красной рубахе здесь тоже был. Все они и многие другие замерли в ожидании, глядя на меня. Медленно, следуя их молчаливому приглашению, я подошел к помосту и только тогда сообразил, что белая фарфоровая красавица – это Карин. Она призывно протянула ко мне руки, и я, смущенный такой великой честью, неуверенно взошел на помост и осторожно коснулся ее пальцев. Все вокруг по-прежнему стояли молча и неподвижно, но на запрокинутых лицах играли радостные улыбки. Мы были королевской четой, а они – нашими верными подданными; мы должны были изъявить свою монаршью волю и потребовать, чтобы весь мир признал их красоту и восхитился ею.
Во сне я чувствовал, что руки мои касаются одновременно и живого теплого тела, и гладкого прохладного фарфора моей королевы. Все вокруг глядели на нас сияющими эмалевыми глазами. Нигде на всей земле не существовало королевского двора роскошней и прекрасней нашего. Внезапно, в момент наивысшего блаженства, я остро осознал, что все они, в отличие от меня, совершенно не подозревают о своей чрезвычайной хрупкости. Они были самыми беззащитными и самым уязвимыми созданиями на свете, их следовало холить и лелеять, о них нужно было беспрестанно заботиться, и все же в один злосчастный день они разобьются вдребезги. Если они покинут этот зал, то я не смогу их защитить; они осколками разлетятся по мостовой. Я печально взирал на счастливые лица. Фигуры расплывались, таяли, исчезали в неоглядном пространстве зала, и я наконец проснулся в объятьях Карин.
Мы лежали молча. Я вспоминал свой сон, не ощущая ни страсти, ни вообще каких-либо чувств. По щекам текли слезы, но Карин не приставала ко мне с расспросами, только нежно обнимала меня, будто мы с ней и были те самые фарфоровые люди, умеющие чувствовать и двигаться, но не способные говорить.
– Значит, так должно быть, – наконец прошептала она, но не утешая или жалея, а с такой уверенностью и пониманием, что мне на миг показалось, будто ей тоже приснился мой сон.
Я снова уснул и не просыпался до начала девятого. Карин приготовила мне завтрак, наполнила ванну и стряхнула пылинки с темного «лондонского» костюма. Она вела себя спокойно и ни словом не обмолвилась о странной ночи.
– Любимый, пожалуй, тебе не стоит надевать жилет, – сказала она. – Посмотри, горизонт затянут лиловым маревом, а роса на траве уже высохла. Судя по всему, сегодня будет очень жаркий день. Я тебе не завидую, но берегите себя, вы все – множественное число, и ты, и фарфоровая девушка.
Лондон. Послеполуденный зной. Служители Музея Виктории и Альберта расхаживали запросто, в одних рубашках, но мистер Джон Маллет, высокий, вальяжный мужчина ученого вида, вышел ко мне в легком белом пиджаке.
– Господи, какой сегодня жаркий день! – вздохнул он, проводя меня в кабинет. – Прямо как в Средиземноморье. Вы из загорода приехали? Вечером обратно? Рады будете избавиться от Лондона?
– В общем-то, это зависит от того, что вы мне скажете, – ответил я с несвойственной мне резкостью, потому что внезапно занервничал.
– Все так серьезно? Что ж, постараемся вам помочь. А в вашей загадочной коробке лежит то, что вы хотите мне показать?
– Да.
Я открыл коробку и поставил статуэтку на стол. Воцарилась тишина. Маллет долго молчал, разглядывая фигурку, а потом сказал:
– М-да, мистер Десленд, это… это восхитительно. А позвольте поинтересоваться, во-первых, что вы сами о ней думаете, а во-вторых, откуда она у вас, уж простите за нескромный вопрос.
– Моя жена увидела ее на распродаже имущества в одном имении и купила за двадцать фунтов.
– О господи! Необыкновенная женщина.
– Да. Самое любопытное здесь – роспись. И кстати, взгляните на основание.
– Святый боже! – ахнул он, опуская статуэтку на стол.
– Вы спросили, что я о ней думаю, – сказал я. – По-моему, это третий экземпляр статуэтки «Девушки на качелях». Он примечателен тем, что расписан и по ряду признаков, скорее всего, изготовлен не в Челси, а либо на мануфактуре в Боу, либо где-то в окрестностях Боу.
