Я словно бы пребывал в одиночестве, отрешенно, как учитель в окружении детей или медсестра на ночном дежурстве в больничном отделении. Казалось, я, единственный из всех, обладал тайным знанием, позволяющим взирать на все в ином свете. Я знал наверняка лишь то, что я – возлюбленный Карин и обладатель уникальной фарфоровой статуэтки, и, хотя это не представляло никакого интереса ни для прохожих, ни для постового на перекрестке, мое знание было чрезвычайно важным, и не просто само по себе, а потому, что косвенно обогащало весь мир. Когда человек един, подумал я, Бог един. Мы нужны Ему не меньше, чем Он нужен нам. Я брел по Бромптон-роуд и совершенно не думал о деньгах, однако, увидев несчастного попрошайку в лохмотьях, сидевшего под стеной, сунул ему в руку фунтовую бумажку, пробормотал: «Вот, выпей за меня» – и поспешно отошел, не дожидаясь благодарностей; я жаждал милости больше, чем он.
До вокзала Паддингтон я доехал на такси и полчаса гулял по округе, разглядывая людей, составы, носильщиков, грузивших плетеные корзины на поезд в Фишгард, и бронзовый памятник павшим в Первой мировой – солдата, который стоит на постаменте, сдвинув каску со лба, и вечно читает письмо. «Я сделал это для вас, – думал я. – Наконец-то я сделал что-то для вас». Я ничего и ни для кого не делал, однако же я себя не обманывал: я совершил то, за чем приехал, и не только ради личного обогащения.
Всю дорогу я просидел в углу вагона, держа коробку на коленях. Я не читал и не обращал внимания на остальных пассажиров. Казалось, что в вагоне стоит абсолютная тишина, хотя это, конечно же, было не так. В вечернем сумраке за окном проносились деревья, поля и ручьи, но лишь я, один из всех, видел их по-настоящему – далекий яркий мир, по которому я, в крылатых сандалиях, мчался к своей возлюбленной. Мне чудилось, что я плыву под водой и рассматриваю сквозь стекло маски чудесную затопленную страну, прежде никем не виданную.
Я едва не проехал своей станции и выскочил из вагона в тот самый миг, когда раздался пронзительный свисток станционного смотрителя – сигнал к отправлению поезда. Однако же меня это не волновало: я будто бы играл какую-то роль, и все происходило, как задумано. Выходя с перрона, я вручил билет контролеру, а тот его уронил и поднял с пола. Я заранее знал, что это случится, точно так же как знал, что ключ от машины на секунду застрянет в замке.
Сад был тих и покоен, как озеро в знойный день. Поля пшеницы и холмы застыли в неподвижности. Я вошел в дом и окликнул Карин, хотя знал, что не дождусь ответа. Поставив статуэтку на место, я поднялся в спальню, переоделся в домашнее и вышел в сад.
Там меня поглотило неимоверное, глубокое ощущение одиночества. Сад, знакомый с детства, нисколько не изменился – и все же изменился, как меняется театр, когда начинается спектакль и атмосфера в зале наполняется наслоениями неведомого духа, таящими в себе мириады скрытых смыслов. Интуитивно я понимал, что сейчас ничто и никто не нарушит чарующее спокойствие этого места. Никому не удалось бы даже войти в сад. И вот ясным летним вечером я в недоумении оглядывался по сторонам, зная, что мне предстоит исполнить какую-то задачу.
Я медленно побрел по газону. Внезапно в дальнем конце сада с шумом вспорхнула стайка воробьев. Они вылетели из живой изгороди, звонко чирикая, и скрылись в кустах. Я пошел следом за птицами, мимо клумб, толкнул калитку на задах, как вдруг из высокой травы выскочил заяц и помчался в поля. Зайцы обычно к нам в сад не забегали.
Шаг за шагом – мне отчего-то стало не по себе – я пробирался сквозь заросли рододендронов к тому месту, где в траве стояла водонапорная колонка. Ложбинка под ней, неглубокая, размером с лохань, была наполнена согретой солнцем водой, которая все еще медленно вытекала из крана – кап-кап-кап, – нарушая спокойствие сада. На поверхности воды легонько покачивались розовые лепестки.
И тут, как я и ожидал, я увидел Карин. Совершенно нагая, она сидела на качелях, ухватившись руками за веревки, и глядела на меня. Широкие поля соломенной шляпы с зеленой лентой затеняли грудь и плечи, покрытые сверкающими каплями воды, а закат, сочившийся между кустов лещины, окрашивал кожу живота и бедер всеми оттенками пламени.
Я двинулся навстречу ей. Выгнувши спину дугой, Карин спрыгнула с качелей и встала, не отводя от меня взгляда. Так мы и стояли друг против друга: я, исполненный дневного жара, и она, веющая прохладой и свежестью трав, примятых босыми ногами. Мне стало так страшно, что захотелось сбежать или преклонить колени, но она схватила меня за руку:
– Теперь ты знаешь?
– Да.
– Кто я?
– Твое имя нельзя называть. У тебя много имен.
– Ты нужен мне, мой раб, мой повелитель.
Она раздела меня донага и, опустившись на колени, начала ласкать в свое удовольствие, а потом потянула за собой, в зеленое, согретое солнцем небо.
