– Да-да, это ясно. – Маллет, все еще разглядывая статуэтку, на полминуты задумался. – Что ж, мистер Десленд, судя по всему, вы правы. На основании свидетельств, приведенных в «Истории стаффордширских Гончарен» Симеона Шоу, ранее считалось, что в сороковые и пятидесятые годы восемнадцатого века гончарные мастера, покинувшие Стаффордшир, обосновались исключительно в лондонском предместье Челси. Шоу упоминает о существовании второй мануфактуры в Челси – предположительно той самой, где сделали «Девушку на качелях». Однако сейчас стало известно, что некоторые стаффордширские гончары переехали в Боу, как, например, Самюэль Парр… Ну, о Фиби Парр вы знаете, наверное.
– Да, конечно, – ответил я и невольно вздрогнул, вспомнив свое давнее видение: малышку-утопленницу на дне моря.
– Печальная история. В то время детские смерти были нередки. Так что благодаря Фиби нам точно известно о Самюэле Парре. Ну, был еще Джошуа Астбери, но, разумеется, у Шоу сведения неполные и обрывочные. Вдобавок шликерное литье применялось не только на мануфактуре в Челси. Известно, что мануфактуру в Боу основал Томас Фрай, а в тысяча семьсот пятьдесят четвертом году некий Джон Фрай уплатил земельный налог за участок, принадлежавший мануфактуре.
Я молчал, но руки у меня дрожали. Маллет снова посмотрел на статуэтку:
– А теперь вы принесли мне эту особу. В ней весьма примечательны три вещи. Во-первых, это, несомненно, третий экземпляр той самой «Девушки на качелях». Статуэтка изготовлена методом шликерного литья и глазирована так же, как и две другие. Во-вторых, на ней стоит подпись «Джон Фрай». А в-третьих, она – единственная из всех трех – украшена декоративной росписью. И цвета совсем не похожи на известные нам образцы продукции мануфактуры, обычно называемой «Девушка на качелях». К примеру, волосы не шоколадного цвета, а желтые, а значит, расписывал ее другой мастер. Но меня больше заинтересовали не волосы, а голубой лиф платья. Вы видели подсвечник в Музее Лондона? С птицами, одна из которых глядит вправо?
– Боюсь, что нет.
– Вот он как раз тоже изготовлен мануфактурой «Девушка на качелях», а в росписи использован тот самый голубой цвет, характерный не для «Челси», а для «Боу». Вот вам и еще одно косвенное подтверждение.
Я обрел дар речи:
– В таком случае, как выражаются адвокаты, позвольте предположить, что Джон Фрай владел фарфоровой мануфактурой в Боу, которая отделилась от основного завода в Боу.
Мы умолкли.
– Что ж… – медленно начал Маллет, – интересное предположение. Разумеется, вряд ли возможно доказать его наверняка. Не стоит слишком поспешно переходить от «возможно» к «несомненно», потому что хочется полной уверенности. А пока, мистер Десленд, остается сказать вам лишь одно: эта статуэтка подлинная, а вдобавок – уникальная, потому что расписана. И безусловно, произведет фурор, – усмехнулся он.
– Благодарю вас. Кстати, хотя и неприлично об этом упоминать, но сколько она может стоить? Да-да, я знаю, что ни вы, ни любой другой музей не берется оценивать стоимость антикварных вещей, и это правильно. Но позвольте поинтересоваться вашим мнением… Какова ее ценность, хотя бы примерно?
– Гм, так и быть, скажу вам конфиденциально, не для разглашения и не как специалист, а как частное лицо. Если вы решите выставить ее на торги, то, скорее всего, покупателю придется выложить за нее кругленькую сумму, выражаемую как минимум шестизначным числом.
Из дверей Музея Виктории и Альберта я вышел в странный мир. Все вокруг неожиданно изменилось, как бывает, когда выпадет снег, но перемены затронули не мое окружение, а мое восприятие окружающего. Изменилось все, точнее, изменились мои впечатления обо всем: четкие черные тени на тротуарах, неподвижные, будто картонные, листья платанов, автомобили на улицах, вялые прохожие, изнывающие от жары. Я ощущал себя загадочным образом отделенным от них, словно бы наблюдая за сценкой из прошлого или из будущего. Все представлялось чужим и незнакомым, будто я видел все впервые. Наверное, подобное наваждение испытывают многие, но обычно оно быстро проходит, однако же меня не покидало ощущение нереальности происходящего. Я стоял, ошеломленно оглядываясь и удивляясь, что на меня никто не смотрит. Постепенно мое забытье рассеивалось, я начал смутно припоминать, почему я здесь и куда теперь направляюсь, но даже это давалось мне с большим трудом.
До поезда оставалось больше часа, но мне не хотелось куда-то идти и чем-то себя занимать. Я собрался было позвонить Карин, но передумал – лучше сообщить ей новости при встрече.
