– Конечно же, сынок, я буду держать рот на замке, но очень рада за тебя. Ты этого заслуживаешь. Я всегда знала, что ты прекрасно разбираешься в керамике, а теперь вот знаю наверняка. – (Подобные заявления маменьки Флик называла «мамизмами».) – А Джеральду можно сказать?
– Безусловно. – (Ничего страшного, они все равно не представляют, о какой ценности идет речь.)
– Ах, он так за вас обрадуется! Кстати, Алан, когда ты приедешь познакомиться с Джеральдом? Я по тебе очень соскучилась, ведь мы уже два месяца не виделись. Между прочим, мы так надолго не разлучались, даже когда ты учился.
– Может быть, на следующие выходные? Если вас устроит, то мы с Карин приедем в пятницу и останемся до воскресного вечера.
– Замечательно, сынок! Погоди, я спрошу Флик… – Она прикрыла телефонную трубку рукой, а потом сказала: – Да, Флик рада будет вас принять. Значит, вы…
И так далее. Все это не могло не радовать.
– Кстати, надо бы подыскать подарок для Анджелы, нашей придирчивой читательницы. Может быть, купить ей «Детей воды»? Я читал книгу в шестилетнем возрасте и до сих пор помню содержание первых семидесяти страниц: жестокий мистер Граймс, старушка-ирландка, Элли в кроватке и, конечно же, Том, который опрометью кинулся в воду…
Что ж, пора браться за работу.
Но я никак не мог совладать со своим нетерпением. Хотелось поделиться новостью с тем, кто в полной мере способен оценить ее значение. С кем-то из знакомых, из тех, кому можно довериться. Внезапно меня осенило, и я решил позвонить в Копенгаген, Перу Симонсену.
Пер Симонсен, управляющий компании «Бинг и Грёндаль», был самым близким из моих датских знакомых. Когда я только начинал заниматься продажей и коллекционированием керамики, он взял меня под крыло и обучил всему, что нужно знать о современном и старинном датском фарфоре. Благодаря Перу Симонсену я побывал в музее компании, где хранится великолепная коллекция керамики, и обзавелся полезными связями, необходимыми для успешного ведения дел.
Пер вряд ли знал о существовании «Девушки на качелях», но хорошо разбирался в фарфоре, производимом на фабриках в Боу, Челси и на других английских мануфактурах восемнадцатого века, поэтому сразу поймет, «о чем я толкую», как выразился бы Джек Кейн. Я не сомневался, что Пер Симонсен не разгласит мою тайну. Вдобавок он жил в шести сотнях миль от Англии. Более того, поскольку я в некотором смысле был его протеже, он не станет мне завидовать, а, наоборот, искренне порадуется за меня.
– Карин, я позвоню в Копенгаген, Перу Симонсену, – сказал я.
– Зачем?
– Расскажу ему о «Девушке на качелях». Ему будет интересно. Кроме того, на него можно положиться. Ты никому не хочешь передать привет?
– Нет, не хочу. Но зачем рассказывать об этом кому-то в Копенгагене?
– Пер – мой давний приятель, он меня многому научил. Мне очень хочется с кем-то поделиться. Тем более что он в Дании, а не в Англии и не станет распускать слухов.
– Только не говори ему, что это я ее купила. И вообще, Алан, прошу тебя, не упоминай обо мне, ладно?
– Почему? Я очень тобой горжусь, и эта находка – твоя заслуга. Что, даже об этом нельзя сказать?
– Нет, нельзя. Понимаешь, для меня с Копенгагеном покончено. Он остался в прошлой жизни. Я туда больше не вернусь. Я всех уже забыла, и хорошо бы, чтобы все поскорей забыли обо мне.
Ее слова прозвучали как повеление. Она всегда будет повелевать мной. Мне нравилось ей повиноваться. В повиновении было нечто эротическое, даже когда, вот как сейчас, оно не имело никакого отношения к любви. Это не мешало моим основным занятиям дома или на работе. Наоборот, когда я подчинялся требованиям Карин, зачастую неожиданным и необычным, то чувствовал себя великодушным и гордился, что был ее избранником и возлюбленным. Как бы то ни было, все ее требования почти всегда сводились к тому, что я, ничем особо не жертвуя, мог с легкостью исполнить, а это, в свою очередь, доставляло мне наслаждение. Я подозревал, что она устраивала эти любовные игры нарочно, для моего удовольствия.
– Будет исполнено, мадам. О вас ни слова. Так, где этот номер? Пожалуй, лучше позвонить Перу на домашний телефон, вдруг он не на работе… Придется набрать оператора. Что ж, тогда все просто – один-пять-пять.
– Я побуду в зале, пока ты разговариваешь, – сказала Карин и вышла из кабинета.
Вызов оператора международной связи оказался непростым делом. Когда телефонистка наконец ответила, то выяснилось, что в Копенгаген не прозвониться. Я долго выслушивал: «Пытаюсь вас соединить, сэр» и «Простите, все линии заняты, сэр, я попробую еще раз», а потом наконец гудки зазвучали на датский манер. Трубку взяла какая-то девушка, и телефонистка объявила: «Звонок из Англии для мистера Симонсена».
Внезапно нас разъединили, точнее, в трубке хором джунглей зазвучали какие-то посторонние разговоры. Голос с американским акцентом произнес: «О’кей, Джек, пусть будет штука…» – его сменила болтовня двух француженок: «Ainsi, j’allais à la maison…» – «Ah, par exemple…»[116] – а потом вдруг что-то забулькало, будто подводный телефонный кабель дал течь.
