Разнообразие беспрестанно удивляло и поражало меня. Все менялось, как меняется свет летним днем. Я наконец-то осознал, что Карин выражала свои чувства и общалась с неиссякаемым миром не словами, не нарядами, не игрой на фортепиано или приготовлением ужина, а предаваясь любви. Иногда она занималась любовью серьезно и продуманно – не отрешенно, не отстраняясь, а с царственным пылом, будто Гера на ложе Зевса. Окружающий мир – важное дело, равно как и супружеские отношения. А иногда она вела себя как пастушка на сеновале. Игра тоже важное дело, необходимое дополнение к работе, потому что работа наполняет чрево, а игра наполняет колыбели. Бывала она и похотливой, как течная свинья под хряком. Страсть – как родник, а «Всевышний сотворил и хрюшек, и все остальное», как сказал однажды Джек Кейн, когда я, мальчишка в резиновых сапогах, помогая ему вычищать хлев в конце сада, пожаловался на вязкую грязь. Глупо настаивать, что жена должна быть шлюхой в постели, потому что шлюхи, бессердечные и алчные, всегда недодают любви. А Карин была и госпожой, и самкой, и деревенской девушкой, случайно встреченной за стрижкой овец; и все они, заключенные в ее плоть, как любая бездумная тварь Божия – парящая стрекоза или котенок, гоняющийся за листвой, – источали достоинство и радость.
Для меня это становилось сродни творению. Истинный игрок подходит к любой игре, даже к простой забаве, с серьезностью и уважением. Я учился творить любовь, как в детстве учился совершать долгие заплывы; и, сотворенная, она становилась почти осязаемой, и я, опустошенный, в глубоком удовлетворении простирался без сил, будто Бенвенуто Челлини у завершенной статуи Персея, и все мои оловянные блюда, и чашки, и тарелки расплавлены, мебель сожжена, и все прекрасно, к превеликой моей радости.
Тони очень обрадовался нашему приходу и с интересом выслушал рассказ о нашей поездке во Флориду. Я привез ему в подарок две бутылки настоящего бурбона, «Ребел йелл», мы смешали мятный джулеп и сели с бокалами в саду. Карин, в одних чулках, под руководством маленького Тома минут двадцать отважно постигала основы крикета с одной калиткой (Том очень любил горизонтальные удары битой), а потом, отчаявшись, уселась на траву и завела с Фридой разговор о магазинах в Ньюбери. Потом, когда Фрида ушла укладывать Тома спать, мы стали беседовать о путешествиях по Европе и о знаменитых музеях европейских стран. Мы с Тони обсуждали Лувр, национальную галерею Же-де-Пом и музей Уффици.
– Милый, значит, когда ты приезжал на Мейсенский фарфоровый завод, – вмешалась Карин, – то так и не сходил в Дрезденскую картинную галерею?
– Увы, нет. У меня было очень мало времени.
– А что там есть интересного? – спросил Тони.
– Ах, там великолепные полотна – «Сикстинская мадонна» Рафаэля и еще одна, работы Гольбейна, ее называют «Дармштадтской мадонной». Ну и Тициан, Рембрандт, Рубенс… И прелестная картина кисти Корреджо, с изображением читающей Марии Магдалины.
– Вот кого писали больше, чем всех остальных святых, – сказал я. – Очень кассовая тема. Последние пятьсот лет все только и делали, что идеализировали эту особу.
– Идеализировали? – переспросила Карин. – Что ты имеешь в виду, Алан? Тони, надеюсь, мы с вами единодушны в своем мнении. Немедленно встаньте на защиту Марии Магдалины!
– Ну, я в общем понимаю, что имеет в виду Алан, – ответил Тони, – и, хотя и порицаю подобные высказывания, должен признать, что идеализирование существует.
– Не знаю, что здесь порицать, – возразил я. – Самое время кому-нибудь расставить все на свои места. Начнем с того, что есть два отдельных заблуждения. Во-первых, нигде в Евангелии не говорится, что женщина, умастившая миром ноги Христа в доме Симона-фарисея, – это Мария Магдалина.
– Совершенно верно.
– Более того, нет ни малейшего намека на то, что грехи, в которых она каялась, носили сексуальный характер, или на то, что она вела распутную жизнь. Ничего подобного. Святой Лука называет ее просто «женщина того города, которая была грешница». Однако же над воротами оксфордского колледжа Святой Магдалины статуя, которой вот уже полтысячелетия, изображает ее в общепринятом виде – юной красавицей с длинными распущенными волосами. Ну и, разумеется, в руках у нее алавастровый сосуд с благовониями.
– Да, ты прав, – согласился Тони. – Хотя, если подумать, у нее и должны быть длинные волосы, ведь ими она утирала ноги Христу.
– Тони, неужели вы с ним заодно? – спросила Карин.
