Наведя бинокль на Булл-Бэнкс, я с облегчением разглядел под крышей над моей спальней сломанный желоб водосточной трубы; я собирался его починить еще с весны. Сделав еще несколько шагов, я заглянул прямо в спальню, как раз в тот миг, когда Карин медленно пересекла комнату, подошла к окну и остановилась, глядя в поля. Солнечные лучи освещали ее лицо, хорошо видное в бинокль. Она рыдала, прижав ладони к щекам.
Она выглядела абсолютно спокойной, не выказывая ни малейших признаков горя или расстроенных чувств, поэтому я – не слыша всхлипов и сам пребывая в смятенном состоянии – не сразу понял, что она плачет. Рыдания не исказили ее черт. И все же, глядя на нее, я интуитивно осознал, что ее скорбь вызвана не мимолетной болью или неудобством. Она рыдала, если можно так выразиться, привычно, будто давным-давно сжилась со своим отчаянием. Она стояла неподвижно, смотрела в окно невидящим взглядом, а из глаз струились тяжелые медленные слезы. Она их не утирала. Одна слезинка сползла по щеке и упала на подоконник. Казалось, Карин рыдает у креста, оплакивая горькую невосполнимую утрату.
Внезапно она обернулась, будто услышав шум за спиной, и торопливо вышла из спальни.
Это наконец-то развеяло мое странное оцепенение. Судя по всему, что-то очень расстроило Карин – нечто большее, чем боязнь одиночества или приступ тоски по дому, и я сообразил, что делать. Я быстро зашагал по тропе, перебрался через перелаз в ограде и по дорожке бросился к калитке, ведущей в Чащу (так мы называли пол-акра пустоши, где росли буддлея, лещина и купы рододендронов; там же стояли качели, с которых когда-то столкнула меня Флик, а в траве пряталась старая водопроводная колонка).
Я прошел в брешь грабовой изгороди, пересек газон и, распахнув двери в сад, окликнул:
– Карин! Карин!
В доме стояла тишина, только громко тикали напольные часы. Я снова окликнул Карин. Заглянул на кухню, в столовую и в гостиную. Проверил комнаты второго этажа. Пусто.
Подбежав к парадной двери, я закричал:
– Карин! Карин!
Ответа не было. Я, не закрывая дверей, опустился на кресло в прихожей и попытался сообразить, что делать дальше. Наверное, лучше всего немного подождать, а главное – не волноваться.
Минуты через три под шагами захрустел гравий подъездной дорожки, и в распахнутую дверь вошла Карин, беззаботная, как коноплянка.
Я ошарашенно посмотрел на нее. Она с удивлением замерла на пороге, а потом быстро пересекла прихожую и опустилась на колени у моего кресла.
– В чем делом, милый? – спросила она, обнимая меня за талию и заглядывая в лицо. – Ты чем-то расстроен? Слишком долго гулял?
– Я… нет… то есть… С тобой все в порядке?
– А что у меня может быть не в порядке? Вот дурашка. Что это с тобой? Что стряслось?
– По-моему… я же своими глазами видел…
Я умолк. Карин вряд ли понравится то, что я подглядывал за ней в бинокль. Ну не совсем подглядывал, но все равно. Если бы она мне такое сказала, как бы я это воспринял? А может, мне все привиделось? Хотя нет, ее действительно что-то расстроило, но теперь она в полном порядке. Наверное, лучше об этом не заговаривать. Однако же мне почудилось, что ее огорчение было по-настоящему глубоким, даже пугающим. Я совершенно ничего не понимал.
– Я просто встревожился, когда оказалось, что тебя нет дома. Куда ты уходила?
– С чего тебе тревожиться? Куда я уходила? Вот еще глупости! По-твоему, я собираюсь сбежать?
– Нет, что ты, но…
– В доме нет ни капли молока. Я отправилась в магазин, но, пройдя метров сто, вспомнила, что сегодня воскресенье. А, судя по твоему виду, чай с молоком тебе сейчас не помешает. Ах, бедный Алан! Что же делать?
– Придется выпить виски с содовой. Но вообще, ты права, я устал.
– Что ж, тогда налей и мне виски, пожалуйста.
– Сейчас все сделаю. Погоди, вот только поднимусь наверх, за чистым носовым платком.
– Прямо вот так, в ботинках?
– Они не грязные, честное слово.
Я поднялся в спальню. Подоконник выглядел абсолютно сухим. Я коснулся его пальцами – ничего. Больше я не стал приглядываться, потому что устыдился своего поведения. Карин – моя жена. Если я сразу ее не спросил – а я и не собирался, – то зачем устраиваю эти проверки?
Снизу донеслись звуки сонаты Скарлатти – я ее сразу узнал, хотя не слышал уже много лет. Я спустился в гостиную и занялся напитками. К этому времени я уже и сам не понимал, что именно видел и что на меня нашло в полях.
На следующий день, когда я парковал машину, Карин сказала:
– Алан, многие мои приятельницы – продавщицы. Не кажется ли тебе, что мне надо бы купить простое скромное платье, как подобает женщине, торгующей фарфором? Конечно, из-за свадьбы наши расходы возросли, но мне хочется, чтобы ты мной гордился. Я знаю, что именно мне нужно. Если в магазине есть что-то в этом роде, то обойдется недорого.
– Ну, если недорого…
– Может быть, ты назначишь мне какую-то сумму на содержание? Тогда тебе будет проще, а я буду ее придерживаться – в пределах месяца, разумеется.
