А как она упрашивала постанить ей тройку! Схватила она двойку. Когда же мне после нее поставили четверку, то она все кричала о «несправедливости»: северян, мол, проваливают, а южанам незаслуженно ставит хорошие отметки. Это взорвало меня:
— Стыдилась бы! Ничего не знаешь, а жалуешься.
Да разве такую проймешь! Она разошлась еще больше.
— Смотрите-ка на нее, — орала она, тыча в меня, — Приехала с юга и думает, что ей все дозволено, что она может меня оскорблять.
Я тогда еле от нее отвязалась.
А теперь она хвастается своим дядей, который работает в каком-то высоком учреждении и который ей доверительно передал, что есть указание свыше: всех северян проваливать, а всех южан принимать.
Сайракан слышала ее разглагольствования.
— Я тоже с севера‚ — вступила она в разговор.
— О, землячка! — курносенькая протянула ей руку. Но Сайракан не поздоровалась с ней.
— Скажите, пожалуйста, если не секрет, фамилию вашего милого дяди, — спросила она, — Где и кем он работает?
Курносенькая опешила:
— Зачем это вам?
— Для того, чтобы установить, кто врет: он или его племянница?
Все рассмеялись. Курносенькая сжала кулачки и к Сайракан:
— Ты кто — милиционер, следователь?
Чем бы закончилась эта история — не знаю. Но тут вывесили списки и все, толкая друг друга, поспешили к ним.
Наконец-то я добралась к заветной доске. Тревожно перебираю фамилию за фамилией. И вот черным по белому: Калмурзаева Гуляим. Да-да: Калмурзаева Гуляим. Читаю и глазам не верю. Я принята! Я принята! Не может быть уже никаких сомнений, так и написано: Калмурзаева Гуляим. Это я. На моих глазах выступили слезы. И тогда-то я поняла, что человек может плакать и от радости.
— Гулкуш! — окликнули меня сзади. Я оглянулась.Сайракан.
— Принята, — сказала я ей.
— Меня тоже приняли. — Лицо ее светилось. — Теперь мы будем учиться вместе, — она обняла меня.
Курносенькую, оказалось, тоже приняли. Ее зовут Айгюль, и она живет теперь в одной комнате со мной и Сайракан. Нас раздражает в ней все: как говорит, как ходит, Как поет... Но урок, преподанный ей Сайракан, не прошел даром. Она уже не ссылается на своего высокопоставленного дядю. Она пытается наладить отношения с нами, вчера звала даже в кино. Посмотрим, что будет дальше.
А с Сайракан мы дружны. Она девушка умная и душевная.
...Сейчас я стою на балконе нашего общежития и смотрю на улицу. Напротив — здание университета. Раньше я видела его только на фотографиях, а теперь —воочию. Тогда я с завистью думала: «Какие счастливчики в нем учатся?»
Через два дня — первое сентября. Мы уже определены в группы. Начнутся занятия.
Я думаю об этом дне.
Университет — это не то, что школа. Тут учителя за тобой уж так не следят: ты самостоятельный человек. И если что не сделаешь, пропустишь — пеняй на себя.
Но я не боюсь трудностей. Буду стараться. Говорят «Старание и труд — все перетрут». Через пять лет я стану учителем родного языка и литературы. Этого нужно добиться, и я добьюсь.
Мама, узнав, что я принята, прислала письмо «Не осрами нас, дочка, — пишет она, — не запятнай свою честь». О чем тревожится мама? О том, чтобы меня никто не обидел, чтобы я вовремя ела, отдыхала, чтобы я, в случае нужды, не постеснялась написать ей о деньгах. И наконец: «Никому не рассказывай о том, что ты сосватана, а то можно попасть в «Чалкан»[6] или в газету». Ох, мама, мама... Она, знаю, лишилась сна с тех пор, как я уехала. Каждый день только и думает: «Как там Гулкуш? Не случилось ли с нею что-нибудь плохое?»
Я не рассказала, кажется, о том, что делалось в нашем доме перед моим отъездом. Мама никак не могла примириться с нашей разлукой. Она оттягивала ее со дня на день. Она сбилась с ног: пекла мне в дорогу лепешки, жарила мясо... Сама уложила в большой чемодан мои вещи. Зашила в подкладку моего пальто деньги. «Берегись воров, — предостерегала она. — Их много в поездах и в городах». Ночью она рассорилась с отцом, обвинив его в том, что это именно он согласился на мой отъезд.
— Наша дочь уезжает, а ты спишь, — упрекала она его.
— Что же мне делать? — оправдывался отец. — Она ведь едет учиться. У многих дети учатся в городе и приезжают к родителям зимой и летом, когда их отпускают.
Но разве это могло утешить мою маму?!
Она провожала меня в машине до станции Кара-Суу, где я села на поезд. Мы ждали его часа полтора. И все это время она напутствовала меня и плакала.
Как мне ее жаль! И я, не скрою, уже очень соскучилась по ней.
Вот мы и начали учиться. Каждый день по восемь часов лекции. Их нужно записать. Кроме того, сидишь за книгами в библиотеке. Мы, бывало, жаловались на то, что трудно в школе. Смешно вспомнить об этом. Разве сравнишь день студента с днем школьника.
Преподаватель по фольклору сказал нам: «Помните, что вы студенты университета. Вы должны приучать себя к самостоятельному научному мышлению, а не повторять механически все то, что услышите или вычитаете».
Читает он лекции живо, увлекательно. Записывать его трудно, так как хочется слушать.
