Зато кормили нас хорошо. Невкусно, но сытно и чисто приготовленными блюдами, без посторонних запахов, так что живот ни у кого не болел. Начальник гарнизона не оставлял намерения связать свою судьбу со мной и таскал мне то конфеты, то пирожки, то фрукты. К счастью, внутрь камеры входить опасался. Видно, писарь накрутил ему хвост. Зато расписывал, как он меня заберёт и какие блага получит от императора за жену-магичку. Слушать его излияния было для меня мукой, радовало одно: это продолжалось не более получаса, а приходить к нашей камере вояке удавалось не чаще двух раз в день, утром и вечером.
Мы же с принцем быстро нашли систему совместного существования, приемлемую для обоих. Я чётко поставила границу: близость только в крайнем случае, после заключения магического брака. Он не стал с этим спорить, но, конечно, пытался как-то выразить свои чувства. Старался сесть ко мне поближе, прикоснуться, время от времени ухитрялся чмокнуть то в нос, то в ухо, то в шею.
Я оценила королевское воспитание: он делал это так легко, естественно, ненавязчиво, что даже возмутиться не получалось. Иначе бы я выглядела в собственных глазах склочной, плохо воспитанной бабой. Но все авансы Александра разбивались о мою решимость ничего не допустить. Я не отталкивала, но и не поощряла. Мне не было это трудно: все его телодвижения в мою сторону не вызывали ответных чувств. Только вежливое безразличие. Я продолжала любить Алана и тосковать по нему.
Но в остальном наше с Александром взаимодействие складывалось вполне приемлемо. Когда он не строил из себя принца, то был мил и доброжелателен, а ещё, как выяснилось, имел дар рассказчика. Для меня это оказалось особенно ценным: сама я совершенно не способна развлекать других, а унылое молчание в тюремной обстановке — фактор угнетающий. Александр же травил весёлые байки про дурацкие происшествия, которые, по его словам, произошли то ли с ним самим, то ли с его приятелем Эвменом. Кое во что я бы могла даже поверить.
Я в свою очередь скармливала ему большую часть сладостей, которые мне приносил начальник гарнизона (принц отказался сладкоежкой), и пела песенки, в основном те, которые выучила в детстве. Александр уверял, что у меня приятный голос и, когда я пою, ему кажется, что он дома, а не в камере имперской тюрьмы.
Самым неприятным вопросом было отправление естественных потребностей, но и его нам удалось решить. В этой камере не было ведра или бочки для этих целей, зато имелась дыра в полу в том углу, который не видно было от двери, а ещё ящик с опилками и деревянный совок. Никакой ширмы нам не предоставили, так что оправляться приходилось в присутствии друг друга. Но мы честно отворачивались и ждали, пока не услышим разрешения повернуться. Это значило, что человек уже убрал за собой.
Можно было сказать: жизнь у нас наладилась быстро. Я даже не представляла, с какой скоростью мне удастся примениться к новым, малоприятным условиям, но теперь знала точно: везде есть жизнь, если есть надежда.
Распорядок не менялся и по нему хоть как-то удавалось сохранить представление о времени в помещение, где не было окон. Вечером тюремщик забирал миски после ужина и говорил:
— Ложитесь спать, скоро ночь.
Мы с принцем посовещались и пришли к выводу, что это происходит где-то за два часа до полуночи. Больше ни разу за день нам на эту тему ничего не сообщали, зато удалось ориентироваться по косвенным признакам.
Будили нас рано. По мнению Александра, который был знаком с распорядком в сальвинских тюрьмах, примерно в шесть с половиной — семь утра. Через час приносили завтрак и наливали воду в два кувшина, из которых мы пили в течение дня. Ещё через час забирали грязную посуду, а следом приходил начальник гарнизона со сластями и фруктами.
Очень скоро его сменял писарь, который ежедневно опрашивал нас по-новой, всё время добавляя разные вопросы. На принца он обращал очень мало внимания, видно, понял, что такого вельможу превратить в государственного раба ему не позволят. Зато старательно обрабатывал меня, между делом рассказывая, какие блага ждут магов, принявших имперское подданство. По его словам выходило, что, те, кто сделал это добровольно и заранее, получали больше благ и имели больше прав. Следовало только подписать прошение.
Он говорил о хорошей оплате и прочих прелестях службы с таким восторженным придыханием, что я поневоле поняла: для мужика это — предел мечтаний, у него самого ничего и близко нет. При этом он очень плохо представлял себе, как обстоят дела в той же Элидиане. На самом деле я, будучи преподавателем-стажёром, получала не меньше, чем имперский магистр, будучи лично свободной, и по окончании контракта имела право уехать, приняв другое, более выгодное предложение. В том, что оно будет сделано рано или поздно, я могла не сомневаться. Но рассказывать писарю о том, что прелести Империи меня не прельщают, было глупо, поэтому я молчала.
