Бри зябко поежилась, выбираясь из кровати. Она постоянно мерзла в этом огромном замке. Арья перетаскала все теплые одеяла и пледы в ее комнату, а Санса с их матерью считала, что это скорее нервное. Бриенна не знала причины, но все время куталась. Это немного помогало. Она встала под душ, сделав воду горячее некуда, и тщетно пыталась проснуться. Осколки сна бились в ее мозгу, пытая снова и снова. Девушка заплакала, сначала тихо, потом все сильнее, пока не начала рыдать в голос. Ее душило самое отвратительное ощущение беспомощности, загнанности в ловушку. Зачем все это случилось сейчас? Зачем она успела полюбить этого страшного человека? Она не питала иллюзий, отрицать было бесполезно — она любила Джейме Ланнистера. Ярость этой любви была ее жизненной силой. Именно эта сила делала ее тем, кем она была последние месяцы. Сейчас девушка утратила самого Джейме, но любовь к нему продолжала питать Бри уже скорее воспоминаниями. Бриенна не чувствовала себя здоровой, напротив — каждая клеточка ее тела вопила, что жить незачем. Это было глупо, но проще было бы считать его умершим — тогда она хотя бы могла по нему плакать. Плакать вместе, делиться болью.
Она оделась потеплее, просушила волосы и спустилась к завтраку. В этом доме, несмотря на множество внешних различий, костяк был настолько похож на дом Ланнистеров, что она непрерывно ловила себя на попытках анализа и сравнения. Дома казались частью одной игры — разные в деталях, но с общими принципами. Она сбежала от Джейме, как белая пешка на другой конец шахматной доски, но не вышла из игры, а лишь стала пешкой другого цвета. Черное или белое — не все ли равно? Особенно, если ты пешка…
Если у Ланнистеров во главе угла стояла индивидуальность, то у Старков был некий кодекс, вроде кодекса чести, основанный на подчинении и порядке. Скажем, было принято приходить завтракать в приличной одежде. Например, уже в выходной, в которой потом выходить из дома. Этим негласным правилом пренебрегали только Арья и совсем маленький Рикон, который мог прибежать за стол даже в одних трусах. Бриенна старалась не нарушать законов гостеприимства — на ней было серое худи и зеленые брюки. «Полуспортивный стиль выглядит уместнее полностью спортивного», — просвещала ее Санса, с удвоенной энергией взявшаяся за наряды Бри после ее переезда к Старкам. Мать Сансы, Кейтилин, потакала дочери, спонсируя практически весь новый гардероб Бриенны, что приводило ту в ужас. Она совсем не хотела быть побирушкой в этом доме, но Кейтилин умела убеждать. По правде говоря, ее старая одежда вполне могла бы уже пойти на свалку. Бриенне стоило быть благодарной Старкам за новый гардероб. Но не только. Все прочие ее новые наряды были так или иначе в цветах Ланнистеров или напоминали ей о Джейме одним своим видом. Бриенна не хотела их надевать, ее руки отдергивались от них, как от горячей плиты. Ей нужно было подождать, уговаривала она себя. Любая боль забывается, время лечит. И больше она так просто не попадется. Не она.
За столом уже сидел хозяин дома, а также его старший законный сын Робб, уже знакомый Бри по волейбольной команде. Робб отличался от отца внешне, но был очень похож внутренне. Внешне скованный своим кодексом («дурацким» — мысленно добавляла Бри, краснея от нахальства), каждый из них был очень добрым и отзывчивым человеком, но закованным в панцирь своего долга, чести и верности семье. Они вели негромкий разговор вполголоса, когда она вошла. Оба подняли на нее глаза медленно, степенно, словно боялись испугать ее, как дичь на охоте, резким движением.
— Доброе утро, Бриенна, — начал Эддард. В его каштановых волосах уже поблескивали седые нити и, пожалуй, он никогда не был красавцем, но в нем была при этом та уверенная надежность, которую имеет некоторая антикварная мебель. Если бы она придумывала слоганы к каждому Старку в доме, над Эддардом бы значилось «На меня можно положиться».
— Доброе утро и вам, — ответила Бриенна. Ей не нравился собственный голос, она и сама понимала, как безжизненно он звучит. В ее устах доброе утро звучало кому-то как «аминь», а кому-то как реквием… Так говорили о ней в школе последнее время, но слухи не интересовали девушку. Она никак не могла переварить правду, которая была такой ужасной, что никакие слухи, никакая сама безумная и извращенная фантазия не могла такое выдумать…
