Потом наступает очередная суббота, и он не отвечает на мои звонки. Целый день я жду, что он перезвонит, но когда приходит время ужина, я уже на взводе. Меня обуревают дурные предчувствия, с которыми я не в состоянии справиться. Я звоню ему снова. И снова. И снова. Хожу взад-вперёд по квартире, не в силах присесть, и ощущение такое, что с каждой минутой я всё больше теряю рассудок. Вечером у него на работе какое-то мероприятие – важные клиенты, которых надо было сводить в ресторан. Так что не отвечать он мог по вполне объяснимым причинам. Я проваливаюсь в сон перед телевизором с зажатым в руке телефоном и пустой бутылкой из-под вина на столе.
На следующее утро я просыпаюсь с раскалывающейся головой и с неприятным привкусом во рту. Она сидит возле меня – уже успела включить телевизор и убавила звук настолько, что его едва слышно. Всю неделю она выспрашивала, где Хаплиди, не ушёл ли он. Слонялась из угла в угол в какой-то прострации, ни на чём не задерживая внимания. И сейчас то же самое: телевизор бубнит, но её взгляд нет-нет да и переметнётся на меня. Какие мысли роятся в её маленькой голове? О чём она думает? Что ей нужно от меня?
Я оставляю её на диване и плетусь в кухню. Варю кофе и сажусь на своё привычное место у окна, откуда созерцаю мизерный клочок окружающего мира. В последние годы это окно выполняет функцию увеличительного стекла, через которое я вижу совсем небольшую часть пространства, но зато во всех подробностях. Я вижу всех тех, кто живёт по соседству и даже не догадывается о моём существовании. Я наблюдаю за этими людьми, знаю, во сколько они просыпаются и когда приходят домой. Вижу, как по утрам в их окнах зажигается свет, что они смотрят по телевизору и когда ложатся спать. Они напоминают муравьёв, что проживают свою жизнь по раз и навсегда заведённому порядку. Я представляю, как могла бы раздавить их пальцем. Что бы это изменило? Кому было бы не всё равно? Может, только кучке друзей и родственников. Может, даже кто-нибудь чужой пролил бы по ним пару слезинок, но уже на следующий день о них бы и не вспомнил. Люди почему-то всегда считают себя такими важными, а на самом деле до них никому нет дела. Никому ни до чего нет дела.
Она заходит в кухню и улыбается мне. Улыбается несмело. Опасливо. Я улыбаюсь в ответ, и она приближается ко мне. Молча она опускает свою ладонь на мою руку. Некоторое время она стоит возле меня, а потом снова уходит. Только и всего, но у меня в горле комок, потому что я знаю, что так она выражает ласку. Физический контакт, а уж тем более объятия, это не про неё. Даже прикосновения её руки, которой она в раннем детстве цеплялась за мою ладонь, я уже почти не помню.
Поразмыслив, я решаю заглянуть к Хаплиди. Вместо того чтобы поехать на лифте, я спускаюсь по лестнице, поскольку не совсем представляю, что я ему скажу, и мне нужно время подумать. Ладони у меня вспотели. Я стучусь в его дверь, и через пару мгновений слышу раздающиеся изнутри голоса. Потом шаги. Кто-то отпирает замок, и дверь открывается.
Передо мной не Хаплиди и не Стефан. Передо мной тёмноволосая женщина, на которой надета футболка Хаплиди и больше ничего. Она даже не женщина, а девочка. На несколько лет младше меня. Ноги у неё тонкие, как спички, кожа белоснежная, с проступающими голубыми линиями вен. Собранные в хвост волосы сбились набок, а тушь потекла.
– Привет, – говорит она. В её улыбке заметен лёгкий сарказм. Мне кажется, что где-то я её уже видела. У меня стучит в висках, а пол под ногами ходит ходуном. Ощущение такое, что я вот-вот грохнусь в обморок.
Я на шаг отступаю.
– Кто ты? Где Хаплиди?
– Я Марианна, – говорит она и захлопывает дверь.
Платяной шкаф был заполнен лишь наполовину. До переезда Эльма провела тщательную ревизию своего гардероба и теперь сожалела, что рассталась с кое-какими вещами. Предположительно, они попали в распоряжение «Красного Креста», ну или ещё какой-нибудь благотворительной организации, и она надеялась, что когда-то принадлежавшие ей шмотки найдут лучшее применение, чем висеть мёртвым грузом у неё в шкафу.
Глядя на себя в зеркало, Эльма попыталась распутать волосы. Парикмахерскую она посещала крайне редко, так что волосы спускались уже ниже плеч. Вслед за непогожим летом подкралась зимняя мгла, и на бледном лице Эльмы едва ли можно было разглядеть хоть одну веснушку. Но в юности она покрывалась ими, едва пригревало солнце. Эльма втягивала щёки, как её научила сестра, и наносила на лицо пудру с эффектом загара, чтобы придать ему хоть немного здорового сияния.
В кармане затрепыхался телефон, на экране высветилось имя Сайвара. Из окна гостиной Эльма увидела его машину и вместо того, чтобы ответить, помахала ему рукой. Она подхватила сумку и уже хотела запереть квартиру, когда дверь напротив открылась.
– Выздоровела? – спросил Якоб. В руке он держал внушительных размеров рюкзак, а на голове у него была шапка с большим красным помпоном.
Эльма смущённо улыбнулась. В своём элегантном пальто и с накрашенными губами она совсем не выглядела больной.
