Хотя мама интересовалась нашими отношениями, что называется, «по принципу необходимости ознакомления», она все-таки понимала, что Пол очень важен для меня. А в связи с тем, как развивались события во Франции, похоже, искренне за него волновалась.
– Его жена – хозяйка магазина одежды?
– Магазина белья, если быть точной. Называется Les Jolies Choses.
– Белья? – переспросила мама таким тоном, будто я поведала ей о том, что Рина жонглирует горящими томагавками.
– Да, мама. Бюстгальтеры и…
– Кэролайн, мне известно, что означает белье.
– Мама, не придирайся, пожалуйста.
– Что ж, даже если Пол уцелеет в этой войне, на мужчин не стоит полагаться.
– Я просто хочу знать, как он там.
Мама распорола шов на подкладке из атласа цвета лаванды.
– Эти французы, ну, ты знаешь, как это бывает. Дружба с женатым мужчиной – для них обычное дело, но…
– Мама, я просто хочу получить еще одно письмо.
– Вот увидишь – война закончится, и он постучит в твою дверь. Немцы наверняка пристроили его в какое-нибудь особенное место. Он ведь знаменитость, в конце концов.
Об этом я не подумала. Станут ли немцы выделять Пола среди прочих в связи с его известностью?
К утру мы завалили кровать в гостиной восхитительной детской одеждой. Мягкие курточки и брючки. Джемперы и шапочки.
Я оттащила все это на работу и свалила на стол Пиа, так как саму ее найти не смогла.
Спустя несколько недель в моем кабинете поселилось семейство из трех поколений Лебланков. Они как раз по очереди мылись в дамском туалете консульства, когда Рожер распахнул дверь в кабинет и замер на пороге. Ручку двери он не отпускал, а лицо у него было серым, как его рубашка. У меня сжалось сердце. Такое лицо – верный признак дурных новостей. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Я решила: пока он не закроет дверь, со мной все будет хорошо.
Рожер пригладил волосы:
– Кэролайн…
– Рожер, говори.
– У меня есть новости.
Я вцепилась в картотечный ящик.
– Просто скажи.
– Ки, боюсь, новости плохие.
– Мне лучше сесть?
– Думаю, да, – подтвердил Рожер и закрыл за собой дверь.
Двери вагона открыли, а мы не могли сдвинуться с места.
– Все на выход! Живо! – крикнула конвоирша с платформы.
Они тыкали нас дубинками и били кожаными кнутами. Если вас не били кнутом, поверьте на слово – боль просто обжигает. Меня вообще до этого никогда не били, так что каждый удар был шоком. Но хуже всего – собаки. Они лаяли и клацали зубами так близко к моим ногам, что я чувствовала тепло их дыхания.
– Воняете, как свиньи, – бросила одна конвоирша. – Полячки. Ясное дело – все в дерьме.
Это меня просто взбесило. Дали нам одно маленькое ведро и теперь недовольны, что от нас пахнет?
В то воскресенье на рассвете нас быстрым шагом погнали через Фюрстенберг. Мы шли колонной по пять в ряд. С одной стороны от меня шла мама, с другой – миссис Микелски с Ягодой на руках. Я оглянулась. В ряду у меня за спиной шагали Зузанна и Луиза, глаза у них словно остекленели от ужаса, к которому нам вскоре предстояло привыкнуть. Фюрстенберг напоминал средневековую деревню из книжки сказок: дома с крышами из дерна, а в ящиках под окнами – красные петуньи. Все ставни были закрыты.
Немцы еще спят в своих теплых постелях? Одеваются перед походом в церковь? Я уловила в воздухе аромат свежезаваренного кофе – кто-то точно проснулся. В одном доме на втором этаже ставни приоткрылись и сразу захлопнулись.
Те из нас, кто не поспевал за общим строем, получали за это сполна – их били конвоирши и хватали за ноги собаки. Мы с мамой помогали миссис Микелски не сбиться с шага, а она массажировала посиневшие от холода ступни своей малышки.
Нас гнали по мощеной дороге вдоль озера.
– Какая красота, – пробормотала у нас за спиной Луиза. – Интересно, мы сможем купаться?
Ей никто не ответил.
Что с нами будет? В конце концов, это Германия. В детстве я всегда радовалась путешествиям в Германию. Так обычно бывает, когда уверена, что скоро вернешься домой и, в принципе, знаешь, чего ждать. Например, когда в первый раз идешь в цирк, ты все равно имеешь представление о том, где окажешься и что увидишь.
В этот раз все было далеко не так.
Вскоре мы увидели огромное кирпичное здание, у него дорога и заканчивалась. В сентябре здесь, на севере, листва на деревьях уже сменила окрас: между елей выделялись ярко-желтые и огненно-красные кроны. Даже высаженный вдоль фундамента здания шалфей стал красным, как нацистский флаг.
По мере того как наша колонна приближалась к зданию, оттуда все громче доносились звуки немецкой патриотической музыки. Я почувствовала запах вареной картошки, и у меня заурчало в животе.
– Это КЦ, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказала женщина у меня за спиной. – Концентрационный лагерь.
Я никогда не слышала о таких лагерях и не знала, что означает «концентрационный», но от этого слова похолодела.
Мы подошли к высокой гладкой стене вокруг лагеря, миновали зеленые металлические ворота и оказались на окруженной низкими деревянными домами площади. Даже сквозь громкую музыку я слышала, как гудит от высокого напряжения колючая проволока на стене.
