После того как с этими процедурами было закончено, меня перенаправили к женщине-доктору.
Та коротко приказала:
– На стол.
И вставила в меня холодные инструменты. Причем перед этим даже не обтерла их салфеткой! Эта докторша влезла в меня рукой в резиновой перчатке и все там ощупала. Делала она все так спокойно, как будто посуду мыла. Ее вовсе не волновало, что я – девушка и она может сотворить то, что уже никогда не вернешь.
Времени оплакать потерянную девственность у меня не было – надзирательницы быстро выстраивали нас по пять в ряд и направляли в душевую. Главная по душевой в белом комбинезоне резиновой полицейской дубинкой загоняла голых женщин под душ. От ее ударов на спинах взбухали красные рубцы. Я шла следом за миссис Микелски и старалась хоть как-то уклониться от дубинки. А миссис Микелски прижимала к себе Ягоду и дрожала так, будто ее уже поставили под ледяной душ.
Заключенная с зеленой нашивкой на рукаве подошла к миссис Микелски, взяла голенькую Ягоду и потянула на себя.
Миссис Микелски крепко держала дочку.
– Отдай, – приказала ей заключенная-надзирательница.
Та лишь крепче прижала к себе дочку.
– Она хорошая малышка, – сказала я надзирательнице.
Надзирательница еще сильнее потянула на себя Ягоду. Я даже испугалась, что они ее разорвут.
– Не устраивай истерику, – посоветовала надзирательница. – Все равно не поможет.
Ягода расплакалась, злобная Доротея Бинц сразу среагировала и чуть ли не бегом помчалась к нам от входа в блок, а за ней еще одна надзирательница.
Доротея – значит «дарованная Богом». Тут это была полная противоположность.
Бинц резко остановилась возле миссис Микелски и показала своим кожаным кнутом на Ягоду.
– Отец – немец?
Миссис Микелски растерянно посмотрела на меня и честно ответила:
– Нет, поляк.
Бинц махнула кнутом:
– Забирайте.
Надзирательница, которая прибежала с Бинц, начала оттаскивать от меня миссис Микелски, а другая в это время вырывала Ягоду из рук матери.
– Я ошиблась! – оправдывалась миссис Микелски. – Да, конечно, у нее отец – немец.
Она глянула на меня.
– Из Берлина, – подтвердила я. – Настоящий патриот.
Заключенная с зеленым треугольником прижала Ягоду к плечу и посмотрела на Бинц.
Бинц мотнула головой:
– Уноси.
Надзирательница повыше подсадила малышку на плечо и пошла против течения из прибывающих заключенных.
Миссис Микелски осела на пол, как горка пепла от сгоревшей бумаги, и смотрела, как уносят ее дочь.
– Нет. Прошу вас. Куда ее понесли?
Доротея Бинц ткнула ее под ребра рукояткой кнута и подтолкнула к душевой.
Я прикрыла руками грудь и шагнула к Бинц.
– Эта малышка умрет без мамы.
Бинц повернулась ко мне. Ее лицо вызывало у меня ассоциации с закипающим чайником.
– Нет ничего страшнее… – начала я.
Бинц замахнулась на меня кнутом.
– Ты – полячка…
Я обхватила себя руками, зажмурилась и приготовилась получить обжигающий удар кнутом.
По какому месту ударит?
И тут меня кто-то обнял. Мама. Ее гладкое тело прижалось ко мне.
– Прошу вас, госпожа надзирательница, – произнесла она на идеальном немецком. – Девочка по недоумию заговорила с вами таким тоном. Простите, мы очень виноваты…
То ли из-за маминого немецкого, то ли из-за ее виноватого тона, но Бинц отступила.
– Скажи ей, чтобы держала рот на замке. – Надсмотрщица указала на меня кнутом и пошла обратно через толпу заключенных.
Надзирательницы загнали нас в душевую. Слезы жалости к миссис Микелски смешивались с ледяной водой из душа.
Из карантина нас выпустили через две недели. Выдали робу на смену, здоровенные деревянные башмаки, тонкую куртку, серые портки вместо трусов, зубную щетку и оловянную миску с ложкой. А еще – брусок мыла, которого, как нам сказали, должно было хватить на два месяца.
Какие два месяца? Да мы к этому времени уже наверняка будем дома!
Наш новый дом – блок номер тридцать два – оказался гораздо больше карантинного. Женщины, кто в серых рубахах и полосатых платьях, кто еще голышом после душа, суетились, пытались взбить соломенные матрасы и заправляли простыни в сине-белую клетку. В блоке была небольшая помывочная с тремя душами и тремя длинными раковинами, которые заполнялись из водопроводной трубы. Чтобы справить нужду, заключенные безо всякого стеснения садились на корточки на деревянную платформу с вырезанными в досках дырками.
В блоке пахло как в курятнике плюс еще воняло гнилой брюквой и пятью сотнями немытых ног. Все девушки говорили по-польски, и многие имели красный треугольник политических заключенных. Если и было что-то хорошее во всем этом лагере, так это то, что почти половина заключенных говорили по-польски и большинство, как мы, были политическими. Следующими за полячками по численности оказались немки, арестованные за нарушение установленного гитлеровцами порядка или за криминальные преступления, например за убийство или за воровство.
– Заправить кровати! – скомандовала Роза, наша староста, немка с сонными глазами.
Роза была из Берлина и по возрасту ненамного старше моей мамы. Позже я узнала, что ее арестовали за то, что она показала язык немецкому офицеру.
– Следите за своими мисками!
