Мы быстро поняли, что вопрос выживания в лагере Равенсбрюк крутится вокруг твоей оловянной миски, кружки и ложки и способности их сохранить. Стоило на секунду зазеваться, и они могли пропасть навсегда. Так что мы хранили их за пазухой, а те, кому посчастливилось найти веревку или бечевку, делали себе пояс и подвешивали на него свою посуду.
Мама с Луизой выбрали верхнюю койку. Такие койки, из-за того что они были на самой верхотуре, называли «пальмами». Сидеть на «пальме» было нельзя, да еще сосульки с потолка свисали, но зато там можно было хоть как-то уединиться. Мы с Зузанной заняли койку напротив.
Пришлось побороть в себе зависть к Луизе, которая спала с мамой. Зузанна по ночам все время ворочалась и бормотала что-то про свои докторские дела. И когда я просыпалась из-за всего этого, меня до утра терзали мысли о собственной глупости и чувство вины. А еще в блоке всегда было шумно. Женщины вскрикивали из-за своих кошмаров или стонали от неистребимых вшей, возвращались с ночной смены, а те, кого мучила бессонница, делились друг с другом разными советами или отправляли на помывку больных, которые не успели помыться днем.
Но я все-таки находила время побыть с мамой наедине. В тот вечер, незадолго до ужина, я залезла к ней на койку.
– Мама, прости, пожалуйста. Это все из-за меня тебя арестовали. Если бы ты не принесла тогда еду, если бы я…
– Даже не думай об этом. Ты должна сконцентрироваться и постараться быть умнее немцев. Я рада, что оказалась здесь, со своими девочками. Все будет хорошо. – Мама поцеловала меня в лоб.
– Но они забрали твое кольцо… Ненавижу их за это.
– Это всего лишь кольцо. Не трать энергию на ненависть. Думай о том, как сохранить силы. Ты смышленая. Постарайся их обхитрить.
В блок вошла староста Роза. Лицо у нее было доброе, но она не улыбалась, когда объявляла разнарядку на работу.
– Смена в восемь утра. Те, кого не вызвали, отмечаются в трудовом блоке. Это следующий блок, за тем, где вас осматривали. Там вам выдадут нашивки и присвоят номера.
– Она что, только по-немецки говорит? – шепнула я маме. – А как же те, кто не понимает?
– Благодари Бога, что училась в классе Спека. Может, твой учитель немецкого спас тебе жизнь.
Мама была права. Мне действительно повезло, потому что все объявления в лагере делались только на немецком. У меня было огромное преимущество перед другими заключенными – в лагере незнание языка не служило оправданием для нарушителей распорядка.
На следующее утро нас разбудил пронзительный вой сирены. Я только-только заснула, и мне снилось, как я купаюсь с Петриком в Люблине. Свет в блоке включили в половину четвертого утра. Но это еще ничего. А вот сирена завывала прямо как из преисподней. В проходе между койками появилась Роза со своими помощницами. Одна из подручных стучала по миске, вторая била тех, кто спал, ножкой от табуретки, а Роза зачерпывала половником воду из ведра и плескала им на голову.
И они хором орали:
– Подъем! Всем встать!
Такая изощренная пытка.
Мы с мамой, Луизой и Зузанной прошли в столовую – тесную комнату по соседству со спальней. Там помещались стол и лавки. Завтрак здесь ничем не отличался от завтрака в карантине: теплый желтоватый суп, скорее похожий на отвар из репы, и кусочек хлеба, по вкусу напоминающий сено.
Роза зачитала разнарядку на работу.
Маму посылали в переплетную мастерскую. Это место, куда все бы хотели попасть. На такой работе точно был шанс выжить.
Луизу направили в помощницы к иеговисткам, которые занимались мехом ангорских кроликов. Те жили в специальных подогреваемых клетках, и кормили их нежным латуком из комендантской теплицы. С кроликов периодически состригали мех и отсылали его в швейную мастерскую. Эта мастерская на самом деле была огромным комплексом из совмещенных друг с другом складов, где заключенные шили форму для немецкой армии.
Зузанна не призналась в том, что она на самом деле доктор. В результате ее послали сортировать награбленное нацистами добро, которое привозили целыми вагонами.
А меня зачислили к «пригодным». Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, если после построения для «пригодных» не было работы, мы могли весь день лежать на койках в бараках. Но если все же находилась, то оказывалась самой тяжелой. «Пригодные» чистили сортиры или укладывали дороги. На дорожных работах заключенных использовали как скотину. Они тянули на себе бетонные катки, и подохнуть здесь можно было всего за сутки.
В первый день Рождества в Равенсбрюке было особенно тяжело, ведь большинство из нас полагали, что к этому времени все окажутся дома.
Мы с мамой, Зузанной и Луизой жили в лагере всего три месяца, но казалось, уже целых три года. От папы за это время пришло три письма. Все, согласно лагерному порядку, были написаны на немецком и все исчерканы черным маркером, так что нам оставалось прочитать только пару фраз и прощальное: «С любовью, папа».
Мы тоже отвечали папе. Писали, как полагалось, на одном листике бумаги. Разрешалось писать о погоде и о чем-нибудь неопределенном и при этом положительном.
