Дель Касти завез в Европу чуму? Добрался ли вирус до Калельи? Эти вопросы роились в моем сознании. Меня охватило такое беспокойство, что я еле мог удержаться, чтобы не броситься через моря и горы к Адель прямо сейчас! Но сначала я избавился от тел оборотней, и останки Венецианца сгорели в большом камине на первом этаже. Тяжелый запах дыма смешался с невыносимым смрадом оборотней, который, казалось навсегда въелся в стены моего бывшего дома. Они, словно вандалы, разрушили и украли все, что было возможно сломать и унести. Прекрасные гобелены, фрески на стенах, изысканная мебель – все было испорчено. Дом потерял свое лицо и стал ненавистен мне, потому что из его стен отдавались приказы на уничтожение вампиров. Мне хватило минуты, чтобы все обдумать. Через четверть часа я без сожаления покидал дом, в котором разгорался пожар, а в камине лежали «доказательства» моей смерти.
Ранний снег ложился на землю белым покрывалом. Он медленно гасил сочные краски осени на южных цветах. Снег покрыл ветки деревьев и тишина была наполнена легким звоном водяных кристалликов, которые падали на крышу опустевшего дома, в котором никто не жил уже достаточно долго. Он давно сгорел и опустел.
Я стоял перед ним и старался не сойти с ума. Адели нигде не было – иначе бы я почувствовал. Как часто я представлял себе возвращение – открывается дверь и счастливая Адель бежит в мои объятья. Ведь я же оставил ее на попечении матери и слуг, оставил Катарине немалые средства и беспокоился только о том, чтобы чума не унесла жизнь Адель. Но вот я стою около разоренного дома, а вокруг – ни души…
Эта мертвая тишина была неприятным дополнением к тому ужасу, который сковал все мое существо.
Мысли лихорадочно метались: может, Адель переехала в город, а дом сожгли мародеры? Правда, зачем?
Катарина не бросила бы только что посаженные лозы. Или того хуже – на них напали, а дом сожгли потом. Я решил обследовать сгоревшие руины, чтобы хоть как-то прояснить для себя ситуацию.
Дверь, сорванная с петель и перевернутая мебель. Было странно видеть снег посреди разрушенной гостиной. Ясно читались следы борьбы, словно звериные отпечатки лап в лесу. На столик у стены упали сверху, и он разлетелся в щепки. А до этого жертву швырнули в стену, и на деревянной доске остался кусочек дорогой ткани. Как только я представил на месте жертвы Адель, мое отчаяние переросло в бешенную ярость! Но ведь это могла бы быть не она, а служанка, еще Катарина, что тоже было ужасно. Но я все отказывался верить в то, что увидел и решил спуститься в город для того, чтобы что-нибудь разузнать о любимой.
Но на полпути в нос ударил чудовищный смрад смерти – на просторном лугу повсюду были холмики и кресты. Многие братские могилы были совсем свежие. От ужаса я окаменел – моя реакция на стресс. Прислушавшись, я вдруг понял, что город не издает привычного гула человеческих сердцебиений и голосов, мыслей… Город был практически пуст! Горожане лежали здесь – в чумных ямах…
Навстречу мне, по скользкой дороге, шла печальная процессия – истощенный священник и двое детей – мальчик и девочка, которые следовали за повозкой с наспех сколоченным гробом. Их мать умерла этой ночью, и они осиротели. На вид им было не больше 12-ти и 14-ти лет. И девочка уже была больна – я чуял это в запахе ее крови. Внезапная жалость заставила меня подойти к детям и священнику, который пытался заставить упрямую лошадь идти туда, куда ему было нужно.
– Добрый день, отче! – сказал я с поклоном.
– Да какой он добрый, сын мой? – ответил устало он и потянул лошадь за поводья, пытаясь сдвинуть ее с места. Я взял ее под уздцы и приказал слушаться. Она взбрыкнула, но пошла. Потом я помог похоронить бедную мать. Вероника, так звали девочку, даже не плакала, а Мишель, ее старший брат был настолько убит горем, что не мог даже сказать прощальные слова над могилой. Священник закончил обряд и наконец-то внимательнее на меня посмотрел.
– Мне кажется, что я вас знаю…
– Да, отче. Мы виделись с вами на весеннем балу. Я Прайм Ван Пайер.
– Да, да, теперь я вспомнил, – ответил отче, устало потирая лоб. – Совсем вымотался… Знаете, бывали дни, когда я приходил сюда утром и уходил поздно ночью… Столько горя! – сказал он и сокрушенно покачал головой.
Его доброе сердце уже едва выдерживало. Он собирал сирот к себе в церковный приход, хотя нередко приходилось хоронить и их.
Наконец-то я задал интересующий меня вопрос:
– А что же случилось с Адель и Катариной, хозяйками виноградников? В их имении пусто, дом разграблен.
Отче задумался немного – его память из-за постоянных недосыпаний была нетвердой и ответил:
– Дом пуст? Не удивительно – видимо, умерли все, или разграблен мародерами – их тут полно. А давно это произошло, как вы думаете? – спросил он.
– Месяца три назад, – ответил я.
Отче устало облокотился об повозку и сказал:
