Время от времени Эдуард поглядывал на меня – следил, чтобы я вовремя поднимала плечи, изображая дыхание, или показательно ерзала на стуле. От его нежных взглядов я бы покраснела, но увы, не могла. Я сразу вспоминала ночи, которые полностью принадлежали нам. Я даже старалась реже смотреть на него, потому что заводилась, и это чувствовали окружающие. Но было, в целом, неплохо, потому что сокурсники и сокурсницы чувствовали себя немного неуютно в нашем присутствии. Я уже привыкла. В Универе учащиеся были больше обособленными, чем дружелюбными. Каждый выбирал свою специализацию и посещал нужные ему лекции. Было бы удачей, если бы мы нашли хотя бы десяток людей, с которыми посещали одни и те же предметы. Мы могли бы познакомиться ближе с сокурсниками в общежитии, но после того, как Эдуард купил нам дом в лесной глуши – у нас не было шансов. Мы старались привлекать как можно меньше внимания и появляться только в Универе или в кафе на ланче. Никаких дискотек, никаких неофициальных клубов, вроде местного «Дельта-каппа-ню».
Эдуард едва заметно повел бровью, глядя на меня, и я демонстративно перенесла вес на левую руку, опираясь на стол. Я вопросительно посмотрела на него и увидела, что он расслабился.
Он, как всегда, переживал за меня, хотя это было лишним. Лучше бы переживал за здоровье мистера Смита, потому что если он еще раз посмотрит на мою грудь, то я за себя не ручаюсь! Для Эдуарда не было секретом, что мистер Смит не просто так старается стоять как можно ближе к моему столу и дает мне трудные темы для самостоятельной работы. Наверное надеется, что я все-таки прибегну к его консультациям. Появлюсь на пороге его кабинета со слезами на глазах и с мольбой о помощи.
Да, знал бы он, что ему вряд ли удастся осуществить свой план, то оставил бы эти глупые попытки. Но это была не самая большая проблемы. Вторая половина проблемы заключалась в том, что как я ни старалась поменьше привлекать к себе внимание, это не удавалось.
Наша пара была обречена на определенную популярность, что делало учебу несколько неудобной для меня. Эдуард уже привык к такому повышенному вниманию к своей персоне, и терпеливо ждал, когда ажиотаж вокруг наших персон стихнет, но до этого было еще далеко. Только одно было хорошо – красота служила некоторым барьером межу нами и остальными студентами.
А Эдуард умело окружил нас полосой отчуждения – любые попытки завязать с нами знакомство разбивалось о стену вежливого безразличия моего мужа. Хотя пару человек все-таки не обращали на это внимание – Питер Фаррел и Моника Брайс. Питер был старостой Университета, ему подчинялись старосты всех факультетов. Обычно ими становились студенты из самых именитых семейств либо отличники колледжей. А Эдуард учился на «отлично». Питер все пытался заполучить его под свое руководство, но Эдуард успешно отмахивался от навязчивых предложений, умудряясь оставаться с ним в хороших отношениях.
Моника же была девушкой Питера. Мне кажется, что они были, скорее, союзниками, чем парой влюбленных молодых людей. Оба – отпрыски богатых семейств, их будущее было расписано от рождения – престижный садик, школа, университет, политическая партия отца, губернаторство и, если повезет, то президентство. Когда я видела, как Моника с идеальным маникюром и прической идет по коридору Универа в своем костюме «аля Шанель», мне так и чудился красно-синий флаг за ее спиной. Думаю, что лучшей кандидатуры не найти. Только ей удавалось пробиться сквозь ту неофициальную полосу отчуждения, которую мы создали вокруг себя. Она просто игнорировала ее. Если Питер общался с нами, значит, и она обязана. Идеальный политик.
Парни побаивались Эдуарда, сдержанная холодность которого была обманчивой, судя по тем взглядам, которые он кидал на них. Видимо, ему не нравилось то, о чем они думали, рассматривая меня.
Ну, а мне приходилось иногда ловить ненавидящие взгляды – трудно было найти девушку, которая бы не млела, глядя на Эдуарда, и я их хорошо понимала. Мы демонстративно носили наши обручальные кольца, и только ленивый не обсудил тот факт, что мы женаты. Думаю, что в первые пару месяцев мистер и миссис Ричардсоны были самыми популярными в Универе. Но нашлись и те, кто открыто нас не жаловал. Видимо, мы казались им зазнавшимися выскочками.
Вот, к примеру, Надин Шрайвер. Она сидела за моей спиной на одном из тех предметов, которые я посещала без Эдуарда и сверлила мою спину недобрым взглядом. Я же чувствовала кислый запах барбитуратов в ее крови, что свидетельствовало о том, что она глушит свое недовольство жизнью антидепрессантами. Это был нехороший сигнал, но она прятала свою боль за агрессивностью и полным неуважением к правилам. Я временами еле заметно морщилась, когда слышала злобный шепот Надин на задней парте, которая неустанно распространяла о нас самые нелепые слухи. Больше всего она любила рассуждать на тему, что преподаватели нас переоценили, и злилась все больше, когда этому не находилось подтверждений.
