Сейчас, сидя у телефона, Луговой отчетливо вспомнил первые дни войны. Перед истребителями стояли те же задачи: не пропускать врага на нашу территорию. Никогда не забыть ему свой первый вылет, растерянность, когда в воздухе, а не на картине, он увидел фашистский самолет с синеватым от подтекшего бензина брюхом. Хорошо, что попался необстрелянный юнец, опытный ас срубил бы его первой же очередью. Сколько непростительных ошибок он тогда наделал! Его спасло, что он не стал вертеть карусель, а полез на высоту. Свалился через крыло, потеряв скорость. Во время пикирования сумел разогнать «Чайку» и смело бросился на фашистского летчика. Одна из его атак оказалась удачной. У «мессершмитта» выбило масло из радиатора, но черная струя залепила стекло «Чайки». Луговой оказался ослепленным. Он знал, что где-то наверху второй фашистский истребитель, каждую минуту может его атаковать и сбить. Но летчик на Ме-109 пропустил момент атаки.
Сержант не видел, где упал сбитый им самолет. На аэродроме, с трудом просматривая землю, он умело посадил свою «Чайку».
«Сержант Луговой, будешь летать», — сказал командир полка — высокий, широкоплечий подполковник Сидоренко.
«Я дрался, — сказал он робко. — Кажется, сбил!»
«Сбил? — недоверчиво спросил командир. — Оружейник, проверьте пулеметы!»
«Ленты все расстреляны, — доложил запыхавшийся оружейник, сбегав к самолету. — Луговой привез три пробоины в фюзеляже. Стекло залито маслом. Надо отмывать!»
«А может, в самом деле сбил «худого»? — улыбаясь сказал Сидоренко и крепко пожал руку молодому летчику, — За одного битого двух небитых дают».
Луговой это крепко запомнил!
Старшему лейтенанту Долгову, капитану Кузьмину и майору Федорову штурманы наведения выдадут курс, назовут высоту цели. Чувствительные приборы помогут выбрать направление и заведут в нужный момент на посадку. Если аэродром закроет снежный заряд или густой туман, приборы и аппараты подскажут глиссаду и передадут истинную высоту.
Снова раздался телефонный звонок.
— Товарищ командующий, майор Федоров вернулся на аэродром со своим ведомым. «Сова» ушла.
— Объявите отбой! — Генерал-лейтенант Луговой откинулся на спинку мягкого кресла. Посмотрел на стенные часы. Тревога продолжалась долго. Хотел верить, что она окажется сегодня последней и ночь пройдет спокойно.
Зарулив истребитель на стоянку, майор Федоров сдернул тугой гермошлем, откинулся на спинку сиденья. Мимо прорулил на «десятке» его ведомый. После первого вылета по тревоге в паре с майором Карабановым они с уверенностью могли сказать, что до конца прочувствовали бетонку на Песчаной косе.
Замполит глубоко вздохнул. Ему вспомнился их старый степной аэродром с открытыми подходами, где, как говорили летчики, на двести километров в округе не маячил ни один телеграфный столб. Аэродром на Севере оказался на редкость трудным. Громоздящиеся острые пики Черных скал затрудняли посадку: с моря постоянно дул порывистый боковой ветер, бетонку во многих местах вспучила вечная мерзлота. Но от аэродрома не отказывались, потому что на берегу холодного северного моря он был ближе других к государственной границе.
Отдыхая, майор мысленно разбирал свой полет, объективно проставляя оценки за взлет и посадку. С майором Карабановым они увидели «сову» в нейтральных водах. Разведчик неизвестной страны летел на тяжелом бомбардировщике. Приблизившись наконец к Птичьему острову, «сова» обошла вокруг него и тут же повторила второй раз облет. По расчету экипажа бомбардировщика, истребители должны были израсходовать горючее. Федорова и Карабанова не пугал далекий залет в море. Даже без подвесных баков они могли еще продолжать полет.
Майору Федорову не удалось как следует рассмотреть самолет-разведчик. Но появление «совы» около государственной границы напомнило ему пережитое в войну голодное детство в блокадном Ленинграде, страшную переправу через Ладогу, над которой от падающих бомб стояли непрерывный свист и грохот. После очередного налета «юнкерсов» под лед ушли три машины с детьми. Сам Федоров уцелел чудом — его выбросило из кузова взрывной волной.
Детская память самая острая. Майор Федоров удивлялся, как много он помнит из того далекого прошлого. Перед глазами часто проплывали одни и те же картины: тоненький кусочек сырого блокадного хлеба, пустынные улицы зимнего города, разрушенные дома с черными провалами окон, трупы людей, умерших от голода. Их увозили тогда на саночках, а кое-где они лежали прямо на снегу! Запомнился и снег города — не белый, а черный от сажи и порохового дыма, красный от кирпичной пыли и кровавого зарева пожаров.
