Взрывной волной Сироткина кинуло на траву. «А ведь правду сказал немец! — подумал он, протирая глаза. — И в самом деле война!» Это признание ошеломило своей жестокостью. Думать больше он ни о чем не мог. И никак не мог решить, что ему делать в данную минуту. Лежал, привыкая к страшному грохоту. Снаряды рвались по всему лесу, падали посеченные стволы деревьев и сучья. Страха не было. Встретить бы ему сейчас врага один на один. Нащупал винтовку. Смахнул с нее землю и крепко сжал. Между стволами деревьев мелькнул человек, затем второй, третий. Сироткин понял: немцы! На голове темно-зеленые каски, за спиной большие высокие ранцы. Он поймал мушку в про-резь прицела и спокойно нажал спусковой крючок.
Фашисты бежали, на ходу стреляя из автоматов. Пули веером ударяли по траве, срезая кустарники.
— На испуг решили взять! — зло выругался Сироткин, не слыша собственного голоса, оглушенный. Спокойно прикладывался к винтовке и стрелял. Не думал о врагах, в которых стрелял, не рассматривал, попали его пули в цель или нет. Но когда один фашист недалеко от него ткнулся в землю, схватившись руками за голову, а второй споткнулся на бегу, Сироткин удовлетворенно подумал: «А ведь это от моих пуль».
Тяжелый взрыв раздался рядом. Артиллерийский снаряд угодил в сосну, расколов ее ствол, как тяжелым колуном. Оторвала его от земли страшная сила и подбросила вверх. Падая, он ударился головой, о переплетенные корни деревьев и потерял сознание…
Пограничники изо всех сил сдерживали врага малыми силами, но контуженный красноармеец не слышал боя.
Только к вечеру к Сироткину вернулось сознание. Он с трудом открыл затекшие глаза. Перед ним все двоилось и плыли красные круги. Рядом на одной басовитой ноте, с завыванием гудел мотор. Сироткину показалось, что он ненароком заснул на колхозном поле в Защигорье. Надо скорее отползти в сторону, подальше от трактора. Но он не мог сдвинуться с места. А трактор полз на него, лязгая провисшими гусеницами… «Стой, черт!» — он старался подняться, выкинуть руку, громко закричать, но рука не слушалась, а крик не получался. На колхозном поле, когда он однажды заснул во время ночной пахоты, он же сумел отползти от работающего трактора. У него же хватило тогда сил. Почему же сейчас он не может пошевелиться? Он снова увидел над собой голубое небо, белые облака и зеленые верхушки деревьев. Лежал около расколотой сосны. Рваная щепа оплыла смолой, и круглые капли блестели, как янтарные бусы. Он силился вспомнить, как попал в лес, почему не узнает знакомого защигорьевского поля и не видит трактора. Незнакомый гнетущий гул раскалывал череп. По-прежнему где-то рядом тяжело работал мотор и лязгали гусеницы.
Где он находился? Мысли путались. Он старался припомнить все, что с ним случилось за последние часы. Как он оказался в этом лесу? Напрасно смотрел он по сторонам, надеясь увидеть знакомые защигорьевские просеки, полянки. Перед ним стеной стоял чужой хмурый лес…
«Здравствуй, Егор, вот привел тебе Огурчика подковать». — «И то дело, расковался, значит, конь? — Колхозный кузнец вытер руки о прожженный брезентовый фартук: — Ну, ну, балуй!» Он сноровисто подхватил жеребца и принялся стучать молотком…
Сироткину еще о многом хотелось расспросить Егора, узнать, как идут дела в колхозе и когда приступят к уборке хлебов. Но что-то мешало говорить. Ныла шея. Он решил перевернуться на бок. Оперся рукой о землю и чуть не вскрикнул от боли… Открыл глаза. Никакого Егора рядом не было. А стук молотка не затихал. За первым ударом следовал грохот кувалды по звонкой наковальне. Иван посмотрел наверх и увидел на сухой березе красногрудого дятла. Он упорно колотил по стволу, взмахивал черной головкой. «Ну и дела, желну принял за кузнеца, — подумал Иван удивленно. — Один сон чище другого…»
Рыжий большой муравей бежал по траве. Он подбирался к самому уху. Сироткин отмахнулся от него и начал подыматься, упираясь ногами в податливую землю… Он стоял, прижавшись к дереву, боясь от него оторваться. Его покачивало. Голова гудела, перед глазами плыли красные круги, мутило.
«Война началась! Почему я-то здесь? — осенило его. — Надо скорее занять бункер. Мы с Семеном не успели присыпать накат землей и не обложили дерном. Обойдется. Держать оборону можно и так!»
Отрезвление придало ему силы. Не обращая внимания на боль в плече, на саднящую коленку, исколотые сухими иголками руки, он упрямо шел вперед и не сбивался с направления.
Скоро ощутил живую прохладу холодного ручья. Губы пересохли и потрескались, опухший язык с трудом ворочался.
«Надо скорее занять бункер. Началась война!» — то и дело, словно боевой приказ, твердил про себя пограничник. И снова потерял сознание.
…Очнулся он лишь на вторые сутки. В узкой прорези для пулемета стояла темнота. Звонко гудели комары.
Сильная жажда заставила его вылезти из глубокого бункера. Осторожно спустился в овраг и добрался до родника. Никогда еще ключевая вода не казалась ему такой вкусной. Он пил не отрываясь и никак не мог напиться.
