— Я была с Оскаром на коронации, — сказала я, с трудом вспоминая подробности моего сна. — Мы должны были обязательно войти в собор, но перед порталом было столько народа, что пройти было совершенно невозможно. Нас толкали и швыряли во все стороны, толпа все увеличивалась, я держала Оскара за руку и потом… вдруг нас со всех сторон уже окружили не люди, а куры, которые бегали возле наших ног и ужасно кудахтали.
Я прижалась к Жану-Батисту.
— И это было так страшно? — опять спросил он. Он так нежно говорил со мной, что я начала успокаиваться.
— Да, очень страшно. Куры кудахтали, как… ты знаешь, как люди в сильном волнении. Но не это было самое страшное. Самое страшное были короны…
— Короны?
— Да. На мне и Оскаре были короны, и они были очень тяжелые. Я едва могла держать голову прямо, но я знала, что корона упадет, если я хоть на минуту наклоню голову. А Оскар… уверяю тебя, у Оскара тоже была на голове корона, которая была ужасно тяжела для него. Я видела его худенькую шейку, напрягшуюся, чтобы не склониться, и мне было очень страшно, как бы ребенок не надорвался от тяжести короны… И… да, потом я проснулась. Это был ужасный сон!
Жан-Батист положил руку мне на голову и прижал меня к себе.
— Это естественно, что ты видела во сне коронацию. Через два часа нам нужно вставать и одеваться для церемонии коронации в Нотр-Дам. Но как могла придти тебе в голову мысль о курах?..
Я постаралась прогнать воспоминания о плохом сне и вновь заснуть.
Снег перестал. Но стало холоднее, чем вчера вечером. Однако парижане уже с пяти утра начали собираться перед Нотр-Дам и вдоль улиц, по которым должна проехать золоченая карета императора, императрицы и их семьи.
Жан-Батист и я должны явиться во дворец архиепископа. Там будет формироваться кортеж. В то время как Фернан помогал Жану-Батисту облачиться в его маршальскую форму и еще раз протирал золоченые пуговицы мундира, Иветт пристраивала к моей прическе белые страусовые перья. Я сидела перед туалетом и со страхом смотрела в зеркало. Я находила, что с этими страусовыми перьями я похожа на цирковую лошадь. Каждую минуту Жан-Батист кричал с другого конца комнаты:
— Ты готова, Дезире?
Но страусовые перья отказывались держаться как следует.
Вдруг Мари порывисто отворила дверь:
— Вот это принесли для жены маршала. Принес ливрейный лакей из дворца императора.
Иветт взяла у нее маленький пакет и положила передо мной на туалет. Конечно, Мари не тронулась из комнаты и с любопытством рассматривала маленький красный кожаный сундучок, который был освобожден от бумаги.
Жан-Батист отодвинул Фернана и подошел ко мне. Я подняла глаза и встретила его взгляд в зеркале.
«Конечно, — подумала я, — Наполеон вдохновился на какой-нибудь поступок, и Жан-Батист опять рассердится». Мои руки так дрожали, что я не могла открыть сундучок.
— Давай я открою, — сказал наконец Жан-Батист. Он наклонился над туалетом, и сундучок открылся сразу же.
— О!.. — произнесла Иветт.
— Ах, ах! — восторженно прошептала Мари. Фернан, наоборот, затаил дыхание. Мы увидели золотую шкатулочку. На крышке сидел орел с распростертыми крыльями. Ничего не понимая, я смотрела на сверкающий предмет.
— Открой шкатулку, — сказал Жан-Батист.
Я легонько нажала пальцем на крышку. Она не открылась. Тогда я взяла орла за крылья и слегка приподняла его. Крышка откинулась. Шкатулка была выстлана красным бархатом и на бархате блестели золотые монеты.
Я повернулась и посмотрела на Жана-Батиста.
— Ты что-нибудь понимаешь?
Он не ответил. Жан-Батист внимательно глядел на монеты, и его лицо бледнело, бледнело…
— Это золотые франки, — прошептала я. Я стала вынимать монеты и класть их на туалет между коробок с пудрой, щеток и моих драгоценностей. Между монетами лежал сложенный листок бумаги. Рука Наполеона… крупные каракули… Они танцевали перед моими глазами, и я с трудом складывала слова: «Мадам, вы были так добры, что однажды дали мне свои скопленные деньги, в Марселе, чтобы я мог поехать в Париж. Это путешествие принесло мне счастье. Я чувствую потребность сегодня возвратить мой долг и поблагодарить вас». И постскриптум: «Сумма, которую вы мне тогда дали, равна девяноста восьми франкам.»
— Здесь девяносто восемь франков золотом, Жан-Батист, а я дала ему ассигнациями.
С непередаваемой радостью я увидела, что Жан-Батист улыбнулся.
— Я потихоньку копила свои карманные деньги, чтобы купить императору новый мундир, потому что его походная форма была уже очень потерта, но он истратил деньги, взятые у меня, чтобы уплатить долги и освободить генералов Жюно и Мармона из их гостиницы, — продолжила я.