Особенно большое впечатление – и на парижскую публику, и на музыкантов – произвели Римский-Корсаков, Бородин и Мусоргский (Чайковский и Рахманинов, начинавший в это время становиться в России кумиром, прошли мимо, скользнув и не задев никаких ответных струн), а из этой группы – Мусоргский, вошедший в плоть и кровь всей современной французской музыки и повлиявший не только на такого индивидуалиста, как Равель, но и на такого уже сложившегося большого мастера с резко выраженной музыкальной личностью, как Дебюсси; молодое поколение французских композиторов, извлекшее для себя много полезных уроков по красочной инструментовке у Римского-Корсакова, стало бредить, в буквальном смысле слова бредить Мусоргским – и по силе и продолжительности воздействия (оно продолжается и сейчас, более чем через тридцать лет) влияние Мусоргского можно сравнить с влиянием одного разве что Вагнера; но и тут еще остается вопрос, кому из них – Вагнеру или Мусоргскому – принадлежит большая творчески-образующая роль и значение в современной французской музыке.
Мусоргский и Шаляпин имели в Париже наибольший успех – не потому ли на следующий год Дягилев повез в Париж «Бориса Годунова» Мусоргского? К этой постановке Дягилев долго готовился: ему хотелось представить Парижу подлинную Русь конца XVI – начала XVII века, и для этого он изъездил всю крестьянскую Россию, собирая настоящие русские сарафаны, настоящий старинный русский бисер и старинные русские вышивки (всю свою постановку[67] «Бориса Годунова» Дягилев впоследствии передал французской «Opéra»).
Сергей Павлович часто вспоминал о своем первом оперном сезоне – в 1908 году – и много рассказывал мне о нем. По его словам, генеральная репетиция «Бориса Годунова» прошла блестяще – на следующий день должен был состояться первый спектакль – премьера шаляпинского «Бориса Годунова» в Европе, и Дягилев, после генеральной репетиции, был спокоен за судьбу этого спектакля – откровения русского искусства миру. Вечером неожиданно пришел в отель к Дягилеву Шаляпин – громадный, бледный, взволнованный Шаляпин:
– Я завтра не могу петь… У меня трак[68]… Боюсь… Не звучит.
И действительно, голос у Шаляпина, когда он произносил эти отрывистые фразы (Шаляпин часто говорил отрывистыми фразами), не звучал. Бессильно садится он – его трясет лихорадка творческого волнения и скрытого ожидания творческого мига, который
Дягилев всеми силами старался успокоить, разговорить, развеселить Шаляпина, прогнать девичий страх большого человека – все напрасно: и тело и душа, «мускулы» души, у Шаляпина ослабели… Весь вечер они провели вместе в отеле, и только под конец Шаляпин стал спокойнее, увереннее… Пора уходить. Шаляпин подымается, прощается с Дягилевым, – и тут снова беспокойство, страх и бессилие овладевают им, – он не может уйти, боится остаться один без поддержки и ограды Дягилева:
– Я останусь у тебя, Сережа, я переночую здесь где-нибудь на стуле у тебя.
И Шаляпин проводит неспокойную, неудобную, тревожно-лихорадочную ночь в салоне Дягилева, примостившись на маленьком диванчике, который был по крайней мере в два раза короче громадного Федора Ивановича.
На следующий день состоялась премьера «Бориса Годунова» – Парижу, а через Париж – столицу мира и всему миру, – было открыто новое русское чудо – чудо шаляпинского «Бориса Годунова», которое до тех пор было известно только одной России. Но и Россия не видела еще
Спектакль, по словам Дягилева, невозможно было описать. Париж был потрясен. Публика в холодно-нарядной «Opéra» переродилась: люди взбирались на кресла, в исступлении кричали, стучали, махали платками, плакали в несдержанно-азиатском (а не в сдержанно-европейском) восторге. Русский гений завоевал столицу мира и весь мир. Европа приняла в себя, впитала Мусоргского, его «Бориса Годунова» (который и по настоящий день не сходит со всех европейских и американских сцен) и приняла, впитала в себя Шаляпина, его громадное чудо, его громадный гений. Артисты всего мира – и не одни оперные артисты, и не в одном «Борисе Годунове» – стали подражать Шаляпину, стали учиться у Шаляпина: после «Бориса Годунова» во всем мире стали петь и играть
С «Борисом Годуновым» у Дягилева было связано и другое, очень важное событие – одно из самых важных событий всей жизни Дягилева – знакомство с Мисей Серт (в то время madame Edwards [Эдвардс]), которую он перед смертью назвал своим самым большим и верным другом жизни. Эта дружба, выдержавшая двадцатилетнее испытание, началась в 1908 году на «Борисе Годунове», когда Мися, покоренная великим делом Дягилева, снимала для себя одной целый ярус лож и не пропускала ни одного представления «Бориса Годунова».
