Но в 1922 году этой давней, испытанной дружбе пришел окончательный конец. В 1921 году Дягилев в Лондоне ставил «Спящую красавицу» с декорациями Л. Бакста, и тогда же Бакст начал писать декорации для «Мавры» Стравинского. Декорации «Спящей красавицы» остались неоплаченными. В то же время Дягилев заказал декорации «Мавры» Сюрважу. В 1923 году Бакст наложил арест в Париже на декорации Русского балета и выиграл процесс об уплате гонорара за декорации к «Спящей красавице». Этот процесс навеки поссорил двух больших и великих друзей.
Этот разрыв с Бакстом Дягилев пережил тяжело, как и всегда тяжело переживал не только разрывы, но и простые ссоры с друзьями: Сергей Павлович мог легко, без колебаний, в одну минуту, столкнуть со своего художественного пути самого большого и самого лично ему близкого человека, мог в своей деятельности не считаться ни с какими самолюбиями и ни с какими личными отношениями, – тем болезненнее переживал он всякие столкновения в своей сентиментальной жизни. И эта боль и невозможность зачеркнуть в себе другого одинаково чувствовалась как в Баксте, анонимно посылавшем Дягилеву газетные вырезки о «гениальном Баксте» – желание кольнуть Дягилева напоминанием о том, какого «гениального» сотрудника лишился он по собственной вине! – так и в Дягилеве, постоянно вспоминавшем о своем друге. Сергей Павлович узнал о смерти Бакста в Лондоне в 1924 году, и я помню, как он горько рыдал на руках у своего Василия, и какая настоящая истерика случилась с ним в Колизеуме. Помню я и другое: как Сергей Павлович, незадолго до смерти Бакста, делал шаги к примирению с ним и как, проходя мимо Café de la Paix[113], поклонился сидевшему там Баксту, – Бакст не ответил на поклон… Первый раз в жизни избалованному жизнью и людьми Дягилеву – до сих пор все и всегда всё ему прощали – пришлось перенести такое оскорбление его самолюбию; первый раз его протянутая рука осталась без пожатия. Вскоре и еще раз его рука осталась повисшей в воздухе, когда ему не подал руки М. Равель, которому Дягилев заказал балет («La valse»[114]) и не принял его…
Такой ссоры, такого разрыва у Дягилева с Александром Бенуа не произошло, но некоторое охлаждение и расхождение во взглядах на то, чем должен быть Русский балет, было и между ними. Художественный директор первых русских сезонов, триумфатор в 1909 году с «Павильоном Армиды» и «Сильфидами», декоратор «Жизели» в 1910 году, творец «Петрушки» в 1911 году, после 1914 года (в этом году он написал декорации к опере Стравинского «Соловей») Александр Бенуа не написал ни одной декорации для балетов, и только десять лет спустя, в 1924 году с его декорациями были поставлены в Монте-Карло две оперы Гуно – «Le Médecin malgré lui» и «Philemon et Baucis»[115].
Все эти ссоры, разрывы и расхождения происходили в гораздо более позднюю эпоху, чем в те года, когда Дягилев готовился к парижскому балетному сезону в 1909 году; настоящая глава заключает в себе поневоле множество отступлений. Прежде чем вернуться к 1909 году, позволю себе и еще одно отступление – вопрос: понимали ли Бакст и Бенуа после 1913–1914 годов художественные намерения Дягилева, которые они, конечно, не могли одобрить (тем более что Дягилеву далеко не всегда удавалось осуществить свои намерения), и понимали ли, в особенности, что Дягилев ни в одну минуту существования Русского балета не желал зачеркивать того первого блестящего периода, в котором такая большая руководящая роль принадлежала Баксту и Александру Бенуа, не только как большим художникам, но и как вдохновителям прекрасных спектаклей?
