Следовало идти быстро и, после того как будет выявлена Россия – России и новая Россия – миру, переменить ее русский костюм на европейский, сделаться полиглотом, руководить прениями, сделаться арбитром артистических судеб обоих континентов. Первая версия „Sacre“ была целиком и глубоко языческой и русской, вторая была таковой только по окраске некоторых аксессуаров…»
Нельзя было более сжато определить самое существо художественных задач Дягилева. Но особенный интерес представляет конец статьи Р. Брюсселя, свидетельствующий о неудовлетворенности Дягилева последним периодом Русского балета:
«Следовало идти быстро; но Рок бежал еще быстрее: стареющий Дягилев не переставал искать свою дорогу. Теперь, я думаю, он не был больше уверен в своем пути.
В последний день, когда я его видел – мы завтракали с Вальтером Нувелем в ресторане на бульварах, – он меня просил войти в переговоры с одним большим музыкантом, сотрудничества с которым он желал, после того как недостаточно дорожил им. Это возвращение к прежним увлечениям меня поразило. Правда снова начала являться этому человеку, который был зрячим и который шел теперь ощупью. Он меня расспрашивал о произведениях, о композиторах. Как в прежние годы, мы искали имена, мы вызывали призраки балетов. За разговором я ему напомнил, без задней мысли, впрочем, произведения, которые он когда-то освятил своей печатью и которые вызвали наше разногласие. Он повернул ко мне свое обрюзгшее, утомленное, опечаленное лицо, вставил в свой угасший глаз монокль, горестно сжал рот и сказал мне: „Довольно musiquette“[118]. И с этой жесткой репликой он меня покинул. Я никогда больше его не увидел».
Наконец после долгих волнений и забот, 18 мая состоялась генеральная репетиция первого спектакля. На репетиции присутствовала вся парижская артистическая элита, – и по тому, как она прошла, можно было быть уверенным в том, что Русский сезон будет принят как откровение и самое крупное событие в мировой художественной жизни начала XX века.
19 мая 1909 года состоялся первый балетный спектакль в «Châtelet» – шли «Павильон Армиды», «Князь Игорь» (сцены и «Половецкие пляски») и сюита танцев «Le Festin». В «Павильоне Армиды» танцевали солисты: Карсавина, Коралли, Балдина, Александра Федорова, Смирнова, Добролюбова, Нижинский, Мордкин, Булгаков, Григорьев и А. Петров. В «Князе Игоре» партию Кончаковны пела Петренко, князя Игоря – Шаронов, Владимира – Смирнов, Кончака – Запорожец и Овлура – д’Ариэль; половецкую девушку танцевала София Федорова, рабыню – Смирнова, половецких мальчиков Козлов, Кремнев, Леонтьев, Новиков, Орлов и Розай и половецкого воина – Больм. В «Le Festin» танцевали Карсавина, Фокина, София и Ольга Федоровы, Коралли, Балдина, Нижинская, Шоллар, Смирнова, Добролюбова, Нижинский, Монахов, Мордкин, Больм, Козлов, Новиков, Розай и проч.
Тот, кто был на этом спектакле, сохранил на всю жизнь память о нем, как о неожиданном чуде и празднике.
«Когда я вошла в ложу, куда я была приглашена, – вспоминала через двадцать лет comtesse de Noailles [Ноай], – немного запоздав, так как я не поверила в откровение, которое мне обещали некоторые посвященные, – я поняла, что передо мной чудо. Я видела нечто, до сих пор не виданное. Все, что поражает, опьяняет, обольщает, притягивает, было собрано на сцене и там расцветало так же естественно, как и растения под влиянием климата принимают великолепные формы».
То, что делалось в этот первый балетный вечер, нельзя передать никакими словами: успех? триумф? – эти слова ничего не говорят и не передают того энтузиазма, того священного огня и священного бреда, который охватил всю зрительную залу. «Успех», «триумф» – эти слова подходят для передачи впечатления от спектакля, выделяющегося среди других обычных спектаклей большей удачей – лучший спектакль среди хороших, а тут было что-то еще никогда не виданное, ни на что не похожее, ни с чем не сравнимое; вдруг, неожиданно, открылся совершенно новый, прекрасный мир, о котором никто из парижских зрителей и не подозревал, и этот прекрасный мир давал такую громадную радость, так подымал и наполнял таким восторгом, что заставлял забывать о буднях жизни. Зрителями овладел какой-то психоз, массовый бред, и этот бред отразился и в печати, превозносившей до небес дягилевский балет. «Троянские старцы, – писал Рейнальдо Ан, – без ропота согласились на бедствия войны, ибо им дано было узреть Елену, – точно так же и я нахожу утешение от современности в сознании того, что я увидел Клеопатру на сцене».
