– Для ребенка ты слишком наблюдательный.
– Да я вообще смышлёный. Но, если не хочешь, то не говори. Прости, если что-то не то спросил.
В комнате повисла тишина. Неожиданно для меня он её нарушил первым. Дед обнял меня и прижал к себе, гладя меня по голове. Руки были шершавыми. Ласки грубыми, но это были редкие приливы нежности у человека, которого мы за спиной называли Ремнем.
– Я очень люблю твою бабушку, ты должен это знать. Я радуюсь, когда мы собираемся друзьями в моем гараже и можем пропустить по стаканчику, тогда я чувствую себя молодым. Тогда у меня снова работают ноги, нет шрамов и боли. Тогда мне снова семнадцать. Я снова на своем коне. Только нет танков мне навстречу. А потом я иду домой, опираясь на трость, и каждый шаг дается мне очень тяжело. Тогда я думаю, отдал бы я себя еще раз, знай я все наперед? Я воевал, чтобы вы не знали войны. Мы голодали, чтобы вы не знали голода. Но сейчас все не так, как мы себе представляли. Запомни, что нет ничего страшнее, чем обманутые ожидания.
– Думаю, что я тебя понял. Спасибо за честность и мудрость. Я могу тебе как-то помочь?
– Проживи, чтобы мне не было стыдно за всех тех, кого я убил. Чтобы все это было не зря! Я, мои товарищи, все те, кто не пришел с войны, все мы верили в ваше счастье! Пронесите нашу веру в вас достойно.
Через два дня его не стало. Его мир рухнул. Моя бабушка, польская еврейка, бежавшая от Холокоста, нашла в дедушке и утешение, и покой. Она отказалась жить без своего мужа и очень скоро угасла. После, за её кроватью мы найдем множество таблеток, которые она не хотела глотать и рассасывать во время приступов, а просто выплевывала их, пряча за кроватью. Так, меньше чем за год папа стал сиротой.
Потом, на похоронах деда отец спросит у меня: «Раз ты такой умный, то скажи, почему хорошие и честные люди так рано умирают?»
Эх, папа, знал бы ты, что я мечтаю спасти тебя и отпраздновать с тобой, твой пятьдесят третий день рождения. Но разговор получился коротким и сухим. Траурный салют короткими залпами, суетливые могильщики и наша семья, столкнувшаяся с реальной болью расставания и смерти в первый раз.
Почему всякая сволочь живет и здравствует, а хорошие, добрые и светлые люди умирают в расцвете сил?
Я долго бегал от этого вопроса. Когда умер дед, когда отец сгорел от рака всего лишь за месяц. И когда я сам заболел раком. Долго. Очень долго я бегал, но пора и на него дать свой ответ. И дело тут не в том, что «Бог забирает лучших», и уж тем более не в том, «кому и сколько на роду написано», а в самой формулировке вопроса.
Вот этот «хороший», говорим мы, и он так рано умер! А вот этот? А вон тот?! Иными словами, почему тот «плохой» не умер вместо нашего «хорошего». Так получается? Это, увы, и пошло, и закономерно…Что делает «хороших» «хорошими»? Их любовь к нам. То, что не пили и не заливали свои беды алкоголем и не гоняли нас в пьяном угаре? То, что не отказывали ни в чем ни нам, ни ближним? То, что закрывали собой и делали все, что могли, ради нашего счастья! А это сердце, сосуды, нервная система и много чего еще. Вот их отличие от «сволочей». Да и «сволочи» они только потому, что ничего не делали для нас. Для кого-то другого может быть. И по ним кто-то будет плакать тоже. Хорошие просто в группе риска. Те, кто убегает, прячется, заливает свое горе и боль, ноет, жалуется или требует внимания к себе, живут дольше. За счет тех, кто живет за них. И вместо них, увы, умирает. Это как керосиновые лампы в темноте. Если в каждой грамм по 100 горючего, но одна горит ярко, а вторая еле светит, то какую вы предпочтете для себя? Но она и прогорит быстрее. Вот в чем фокус.
Добрые люди, они как солнышко! Светят, греют, отдают и дарят себя миру и непременно рядом с ними начинают кружить люди-планеты, согреваемые и хранимые этими солнцами. Потому, когда солнце гаснет, и случается локальный апокалипсис отдельно взятых планет.
Потому, если и гаснут звезды чужих систем, то нам от этого ни жарко, ни холодно. В этом и суть взросления и перерождения каждого из нас: маленький спутник – планета – стать солнцем для кого-то.
И главная мудрость во всем этом, пожалуй, соблюсти баланс между «возлюби ближнего» и «себя самого»! И не желать другим того, чего не хочешь сам! Ведь никто из родителей не хочет хоронить детей! Так неужели вы думаете, что мы хотим так скоро прощаться с вами, наши мамы и папы?!
Лето девяносто восьмого неумолимо летело к августу. И пока мои сверстники жаловались на медленный ход времени, радовались бесконечным каникулам, я с ужасом наблюдал за тем, как под всеобщие аплодисменты и восторг наша страна катится к неизбежной встрече с новым и неизведанным словом «дефолт». Пояса затягивались туже. Разгул на улицах становился культурней и тише, но все еще вечерами мы выходили на прогулку с собакой минимум вдвоем.
